На Салаберри падает снег. «Томб ля нэж», – говорят французы. Это звучит красиво. Как и «шерше ля фам», что означает: ищите женщину. Правда, мне ее искать не надо – она всегда у меня под рукой. Хотя бы в этом причудливом дереве, белеющем за окном. В нем тоже живет она...

      Впрочем, все начиналось не грустно. Легко и весело пришла в мою жизнь Елена. Я встретил её у Саши, приходящимся ей кузеном, который будучи сыночком большого папы, числился в статусе молодого поэта, пожалуй, самой нестареющей категории советских граждан доперестроечной эры. Пересекся я с ним в доме у Евгения Винокурова летом 83-го. По причине клубничного возраста (где-то в районе двадцатки) он был, как губка, готовая впитывать в себя информацию, особенно по части амуров, ибо женщин у него еще не было, и этот пикантный вопрос занимал его основательно. Ну, а меня в те годы хлебом не корми, дай только разойтись на эту темочку, где я считал себя гроссмейстером номер один в пределах родной галактики. Конечно, о своих самых чудесных картиночках я никогда никому не рассказывал (слишком это было мое), но вот о технике существования – ловли кузнечиков в паузах между словами – я начирикал ему так много, что он мог бы запросто издать брошюру: «Искусство совращения и развращения объекта с его последующим погружением в состояние полной отрешенности от всего земного». Саша не только слушал с открытым ртом, чем все сильнее завоевывал мое расположение, но временами задавал относительно умные вопросы, провоцируя меня на еще более умные речи. О такой целине можно было только мечтать. В своих симпатиях к нему я зашел так далеко, что вскоре после нашего знакомства случил его с одной мурмулеточкой – арбатской телкой Маришей, весьма подходящей для намеченной мной постановки.
      Мой кореш обитал в большой двухкомнатной квартире, предоставленной ему папашей по случаю его проникновения в Литинститут. Туда я и привел эту курочку, предварительно наставив ее подробным образом, не столько по необходимости, сколько по своей извечной потребности кого-нибудь наставлять. Минут пятнадцать мы журчали втроем на самые нейтральные темы, после чего я благополучно растворился, весело потирая руки: «Наконец-то, Саше сломают целку!» Но ни хрена – все кончилось клоунадой.
      «Куда ты меня привел?» – первое, что я услышал от Мариши, когда позвонил ей на следующий день, дабы узнать, как прошло боевое крещение кореша. Выяснилось, что чуть ли не целый вечер Саша только и делал, что угощал ее конфетами и кофе, обращаясь к ней исключительно на «вы» и ведя нестерпимо умные разговоры, от которых девочка едва не сошла с ума. В довершение ко всему, он стал читать ей какие-то жутко лирические стихи, чем достал ее окончательно. Впрочем, Мариша была не из тех особ, которые так просто отказываются от самца, даже если самец еще девочка. Убедившись, что этот рояль (имеется в виду Саша) без ее помощи не загремит, она стала сама его лихо раскручивать, однако, безрезультатно. Когда же хрустальная девочка попыталась осчастливить его минетом, испуганный мальчик заметался по комнате (предположительно, вокруг стола), прося ее при этом вести себя прилично и оставить его в покое. Я очень живо представил себе эту сцену, как и то остервенение, в которое он вогнал Маришу. Так подло с ней никто еще не поступал. Но самое смешное, что и Саша на меня обиделся.
      «Кого ты ко мне привел?!» - это я услышал уже от него, едва мы с ним снова встретились.
      Иначе говоря, я должен был познакомить его с каким-нибудь очкастым мышонком и, разумеется, таким же целеньким. Две целки месяц-другой читали бы друг другу стихи, обсуждая достоинства амфибрахия перед чем-нибудь столь же редкостным. Через полгода они начали бы целоваться и, может быть, даже разделись. Потом... Впрочем, дальнейшее прогнозировать трудно, ибо варианты после столь длительной увертюры могли быть самые разные. Вот чего хотел от меня мой кореш и чего не дождавшись, так сильно на меня обиделся. Но не в моих правилах оставлять друга в беде, к тому же я страшно упрям в достижении поставленной цели, и, значит, Саша был обречен.
      Не проходит и двух дней, как, прихватив с собой Маришу и еще одну девочку для личного пользования, я заваливаюсь к нему на хату со всей этой гоп-компанией, отчего уцелевший девственник стремительно входит в ступор, ну а мне становится весело. Мариша же сразу входит в раж и похоже слегка увлажняется при виде нашего ангела. (И это понятно, мы ведь тоже западаем на девочек, от которых разит целиной и упрямством). Первым же делом она треплет его по мордашке и нарекает чижиком, что в дальнейшем сменялось зябликом, сусликом, котиком… пока не докатилось до Мурзика, ставшего основным погонялом Саши.
      Оказавшись в его квартире, я тут же распечатываю прихваченную бутылку «Столичной» и отправляю Маришу на кухню, где она уже с первой минуты начинает вести себя, как заправская хозяйка дома, в то время как Саша застывает на стуле с обреченным видом, очевидно предчувствуя, что сегодня его точно трахнут. Это он правильно понял, так просто по второму разу, то бишь одними конфетами и стишатами, он бы от нас не отделался.
      Наполнив рюмашки, я поднимаю тост за Сашу и Машу, пожелав им скорейшей случки. Сам я пью в быстром темпе, принуждая тем самым и остальных не мешкать. Минут через двадцать горючее на исходе, но не зазря, ибо в Мурзика уже накачено не менее трех стопариков и он, не умеющий к тому же и пить, находится в самой удобной кондиции. Рот до ушей, никакого напряга, тем паче, ступора, никаких попыток прочесть какую-нибудь лирическую гадость, зато полнейшая готовность уткнуться всеми своими местами во что-нибудь «теплое, мягкое, женское…». Это видит и Мариша, которая, не мешкая, хватает его со стула и волочит в спальню, при этом он не только не брыкается, но даже пытается по ходу поцеловать свою спутницу в губы. Я же со своей подружкой остаюсь в гостиной и нам остается одно… И это одно мы делаем весьма исправно, потому что было мне двадцать семь, и девочка была что надо, точнее, так я думал тогда, а это самое главное.
      Просыпаемся мы, конечно, поздно и, едва оклемавшись и добравшись до кухни, обнаруживаем под носом потрясающую идиллию. Мариша мажет Мурзику бутерброды, осыпая при этом нежнейшими словесами. Ну не бутерброды, конечно, а Мурзика. Нам она сразу сообщает, что ее мальчик отличный штопор, отчего на личике у последнего появляется нечто панельное с примесью Амстердамуса и начищенного до блеска примуса. Будучи заядлой курильщицей Мариша в этот же день приобщает к сигаретам и Мурзика, что меня потрясает, потому как и сам неоднократно пытался сделать тоже, но мне это не удалось. Вот что такое любовь-с, даже в таком пошленьком исполнении.
      Месяца три они встречались чуть ли не каждый день, а потом Мурзик нашел себе другую шмару и Мариша получила отставку, которую, к моему удивлению, восприняла крайне болезненно. По ее словам, мерзавец Мурзик, которого она чуть ли не вынянчила на своих руках, связался с какой-то блядью и сделал ей оревуар. От этого «с какой-то блядью» я едва не упал со стула, уж очень смешно оно прозвучало из ее многоопытных уст. Очевидно, что эта арбатская курочка имела на Мурзика серьезные виды, и, вероятно, с его же подачи. Не исключено, что уже после первой ночи эта дурилка картонная, сильно возрадовавшись, обещал ей даже жениться. В конце разговора Мариша закатила истерику и почему-то во всем обвинила меня.
      Ну, а Мурзик с ее легкой руки стал менять девочек чуть ли не каждый день, превратив свою хату в самый настоящий бордель. Он до того разошелся, что где-то перед Новым годом, когда я позвонил ему по какой-то надобности, предложил мне поучаствовать в топтании двух потрясающих курочек, которых он только что снял в каком-то замечательном кабаке. В процессе разговора одна из девочек вырывала у Мурзика трубку и сообщала мне ангельским голосочком, что они все меня очень любят. Ну, понятно, во что превратился Саша через каких-нибудь несколько месяцев, и чего, кстати, стоят высокопарные разговоры иных моралистов. (В своем подавляющем большинстве они моралисты дотоле, доколе им не дают, а уж, оказавшись на панели, они там всех переплюнут, в отместку за свое беспричинное прошлое).
      Вот в доме этого, тогда еще относительно приличного мальчика я и пересекся со своей сероглазой прелестью в начале августа одна тысяча девятьсот восемьдесят третьего года от Рождества Христова.
      Ее он представил, как свою кузину, меня – как лучшего кореша. Едва я увидел Елену, как понял, что это… Скажем, джекпот, упавший, как снег на голову, и не где-нибудь там в Лас-Вегасе, а в самом центре Москвы. Ну что-то такое я точно почувствовал, когда обнаружил в сашином кресле роскошную фемину лет двадцати шести, с золотистыми волосами, распущенными аж до бедер, и невыносимо серыми глазами, светящимися изнутри. Несмотря на тягучую пластичность форм, от всего ее облика исходило ощущение хрупкости. Казалось, стоит взять ее крепко в руки и она непременно хрустнет. Этакая упругая хрустиночка. Сочетание парадоксальное, но так оно и было в действительности. Короче, не женщина, а «боже ж мой!»
      Однако, внешне я остаюсь спокоен, ибо демонстрация восхищения в подобных случаях никогда не входила в мою систему. Особенно глупо было это делать в отношении сашиной кузины, однозначно избалованной знаками внимания со стороны слюнявого пола. Все равно, что причалить к танку и, похлопав его по плечу, сообщить очень умным голосом, что он, оказывается, не самый хилый парниша.
      Закурив сигарету, я начинаю расписывать, как пробирался к ним через всю Москву, в основном обращаясь к Мурзику и выдумывая по ходу кучу смешных подробностей в свойственной мне манере. Картиночка выходит потешной, сестрица с братцем заливаются звонким смехом, я же, продолжая наращивать успех, перехожу к описанию сцены столкновения с сашиной соседкой и последовавшему диалогу с этой старой грымзой, существующей только в моем воображении. По этому поводу вспоминаю господина Мопассана, однажды крупно повздорившего с самой баронессой Фу, известной своей крикливостью. От Ги и Фу перемахиваю к лошади Пржевальского, от нее к Рабиндранату Тагору, а под завязку добираюсь аж до Понтия Пилата. Весь этот сюр я выдаю им с очень серьезным видом, отчего он становится еще более смешным. В конце моего извержения Елена уже хохочет, а Мурзик то и дело выбегает из комнаты. У этого гаденыша была такая манера – давясь от смеха, выскакивать из-за стола и тут же возвращаться на место.
      Короче, «е2–е4» сделано. Заставить девочку рассмеяться до слез – это уже часть успеха. Ну а следующим ходом надо дать понять, что ты не только саркастичен, юмористичен и сюрреалистичен, но еще и глубок, как Байкал, широк, как Енисей, и возвышен, как Гималаи. В моем арсенале достаточно средств, способных справиться с этой задачей. Здесь только важен способ подачи Байкала, Енисея и Гималаев. Вся эта чудесная география преподносится мной ненавязчиво, без всякого давления на среду. И я здесь вроде бы ни при чем, не обо мне идет речь, а о жизни, такой прекрасной и грустной одновременно. Мурзик тут же оказывается в ауте и между мной и Еленой завязывается пикировка, в процессе которой я очень скоро обнаруживаю, что дама не только красива, но обладает и весьма независимым мышлением, и на редкость острым язычком. К тому же, у нее необычайно развита способность улавливать слабые места в позиции, отчего, блуждая по Гималаям, я пару раз чуть не падаю в пропасть, ныряя в Байкал, не всегда возвращаюсь вовремя, да и на Енисее меня едва не занесло на стремнину. Но все это нюансы и они несущественны, ибо и раунд второй в целом остается за мной. Ну, а третий проиграть невозможно, ибо его и вовсе не должно быть. Здесь надо просто уйти. Уйти вовремя, оставив женщину в подвешенном состоянии.
      Елена была не прочь почирикать со мной еще, хотя бы потому, что ей были интересны мои суждения, опровергающие все каноны, а потом ей страшно хотелось, и я это ясно видел, сбросить нахала с вершины, на которую он сам себя поместил. Но сбросить меня с облюбованного мною местечка, пусть это даже паршивая сопка, никак невозможно. Женщинам это слабо. Но им совсем не слабо убедить себя в этом, закруглившись какой-нибудь странной фразой и тем самым поставив под сомнение вашу победу. Метода исключительно женская, однако, весьма эффективная, и поэтому, выбрав момент, когда Елена в четком нокдауне, я завершаю междусобойчик, оставляя ее в горячке. Облом этот очень подлый – все равно, что, раскочегарив курочку, отстраниться в самый последний момент и устроить себе тайм-аут. Фактуры, конечно, разные, но схема одна и та же. Вообще, главное достоинство моей техники существования в ее замечательной универсальности.
      – Все, ребятки! – говорю, поднимаясь со стула и демонстративно смотря на часы. – Теперь мне пора кормить попугайчика. Я ведь, Елена, живу не один, а с одной несказанно болтливой птицей, кстати, тоже весьма миловидной.
      – Желаю удачи на поприще кормления попугайчиков, – пытается съязвить сероглазая, задетая моей подначкой.
      – Ну что вы, Елена, зачем же нам здесь удача? Здесь наша техника безупречна.
      На этом я окончательно прощаюсь, быстро спускаюсь по лестнице, дабы не торчать у лифта на глазах этой чудной парочки, отъезжаю на пару камэ, глушу движок и начинаю анализировать. Ощущение от встречи с Еленой такое, как будто мне преподнесли на блюдечке схему размещения сейфов в швейцарском банке, сообщили нужные коды и обещали вовремя отключить сигнализацию. Мне же остается одно – аккуратно обезоружить охрану, и тогда все золото швейцарского банка, пушистое золото, ниспадающее до самых бедер, станет только моим.
      Я четко понимал одно – сероглазую упускать нельзя, и эту игру я должен выиграть любой ценой. Иначе, грош цена моей технике существования и всему остальному, отчего мое самомнение перехлестывает через край, непрерывно забрызгивая окружающих. Но не только из-за этого я возжелал овладеть этой чудесной женщиной. С первой минуты я почувствовал к ней сильное физическое влечение, настолько сильное, что оно даже перекрыло сразу обнаружившуюся между нами большую духовную близость, что для меня было необычным.
      В тот вечер, вернувшись домой, я еще долго блуждал по хате, моделируя предстоящее. Варианты могли быть разные.
      Первый – сероглазая в связке, но счастливчик стоит некрепко, то бишь, случайный пассажир на борту ее каравеллы. Сия модель меня вполне устраивала.
      Второй – Елена под прессом и узурпатор в полном порядке. Модель почти безнадежная, однако, весьма сомнительная. Есть нюансы, по которым легко определяется, насколько независима психика женщины в данный момент, и метода такой диагностики – одна из составляющих техники существования, так что с вероятностью в девять из десяти, вариант под номером два исключался.
      Последний расклад – Елена свободна. Модель, наиболее для меня удобная, но я все же склонялся к варианту первому. Трудно было представить, чтобы такая дивчина коротала свои вечера в одиночестве, и, наверно, кто-то, не самый плохой и не самый лучший, ошивался поблизости в качестве фона. Ситуация довольно банальная, ибо редко во владениях действительно достойных женщин промышляют матерые волки. Все чаще там обретаются зайцы и прочие травоядные. Иногда годами, с неистребимой надеждой добиться «признания». Этакие «мальчики до востребования». И оно, как правило, так и случается – однажды приходит час, и она, уставшая ждать Другого, тычет пальчиком в самого ближнего и говорит ему грустно: «Да».
      Остановившись на том, что серьезных соперников нет, я еще раз прокрутил нашу первую встречу, вспомнив все до мельчайших подробностей. Прокруткой остался доволен, так как сработал я чисто, почти без погрешностей.
      Теперь мне нужна была еще одна встреча, и я очень ясно ее представлял.
      Комбинация – я, Елена и Мурзик – сразу же исключалась. Это было бы бегом на месте, а поскольку на месте ничего не стоит, то так или иначе, мне пришлось бы слегка откатиться назад, и, значит, потерять темп. А темпы в этих играх решают все.
      Встречаться же с Еленой наедине мне представлялось пока преждевременным. Рандеву тет-а-тет должно заканчиваться прямой атакой, иначе, это опять-таки потеря темпа, и, между прочим, самого главного. Как видите, эта игра – не что иное, как хождение по туго натянутому канату, где слева от идущего – «рано», а справа – «поздно».
      Таким образом, мне оставался единственный вариант – маленький собирончик в составе шести-семи человек, ибо для меня это самое оптимальное количество, чтобы полностью контролировать ситуацию, превращая подобные капустники в театр одного актера, а всех остальных в озадаченных зрителей, а чаще всего, в потерпевших. Условие только одно: маэстро должен быть в форме. Но маэстро всегда в форме, когда на его горизонте появляется что-нибудь стоящее.
      Организация сабантуйчика, естественно, ляжет на Мурзика, правда, состав будущих жертв мне придется отследить самому, дабы не пересечься с кем-нибудь из землян, не подходящих для предстоящего. Пусть мои братья-волки шерстят в этот вечер другие угодья.
      Выстроив схему, не мешкая, звоню Мурзику. От него узнаю, что сероглазая, как только я испарился, проявила большой интерес к моей драгоценной персоне, и это вполне естественно. О чем еще, собственно, она должна была говорить со своим наверняка опостылевшим ей кузеном после устроенной мной бендермендии.
      – Мне кажется, ты ей понравился! – резюмирует Мурзик, чему-то подозрительно радуясь. – Ну и я постарался маленько.
      – Послушай, солнышко! – интересуюсь я у «старателя», ибо последняя фраза меня настораживает. – А ты, случаем, не наболтал ей лишнего, ну например, чего-нибудь о моих подходцах?
      – Да что ты, старик! – обижается солнышко. – Об этом ни слова. Я только сказал, что ты единственный в России, кто пашет свободным стихом.
      То, конечно, было не так. И до меня на Руси было достаточно мальчиков, терроризирующих верлибром почтенную публичку. Правда, спустя шесть лет, я и впрямь оказался единственным на этом поприще, соорудив «Антологию русского верлибра», навсегда утвердившую свободный стих в сознании российских читателей, чем вызвал к себе сильнейшее раздражение со стороны «левых» и «правых» носителей «русской культуры», особенно «левых», что впрочем, вполне объяснимо. Однако, все это случилось позднее, а тогда в 83-м я еще ничего примечательного не совершил, и приставка «единственный» была чудовищным перебором, хотя, конечно, мне только на руку, тем паче, что сероглазая навряд ли владела истиной в столь весьма специфической области. Ну, а единственный – он всегда единственный, даже если речь идет о лидерстве в сфере усовершенствования машинок для открывания консервных банок. Эта та самая категория лиц, которая женскому сердцу милее всего. Так уж оно устроено – это женское сердце, и слава богу, что именно так.
      – Лады, Сашок, – объявляю, расслабившись. – будем считать, что ты мне слегка подсобил. У меня, кстати, есть идея, и мы ее завтра с тобой перетрем.
      На следующий день я пригребаю к Мурзику и сразу беру его в оборот. Мой кореш не против, так как искренне хочет, чтобы кто-нибудь поставил на место его слишком мнящую о себе кузину, ибо она его явно чем-то нервирует.
      В то утро он выдает мне всю информацию о своей сестричке – единственном чаде у своих родителей, чем уже многое сказано, тем паче, что ее папашкин являлся крупным симферопольским боссом. Именно с его подачи в свое время Сашин отец прочно обосновался в столице и занял впоследствии какую-то номенклатурную должность. Лет семь назад Елена приехала в Москву, где окончила институт иностранных языков, но, по большому счету, нигде не работала. Московскую прописку ей слепили по блату, таким же макаром помогли обзавестись двухкомнатной хатой в районе метро Юго-Западная. Подрабатывала она переводами и не столько по необходимости, сколько для поддержания относительно советского образа жизни, ибо лавэшки на жизнь ей отстегивал папа-босс и, очевидно, в нормальном количестве, так как жила она птицей небесной, не думая о завтрашнем дне, и на достаточно широкую ногу. Основные увлечения – музицирование, психоанализ, проза. Как я понял от Мурзика, уже много лет Елена писала довольно странные рассказы, о которых мой кореш отозвался весьма скептически, что, впрочем, меня лишь порадовало, ибо бедный Мурзик при всей своей образованности был бесконечно далек от всего того, что называется запределом. Его отточенные вирши наводили тоску и уныние, отчего Евгений Михайлович, однажды не выдержав, сказал ему прямо в лоб, да еще при мне: «Саша, вы хороший парень, но стихи – не ваше призвание». Кстати, именно после этого Мурзик перестал появляться в доме у нашего общего мэтра. У Винокурова, вообще, была своя теория, согласно которой хорошие люди не пишут хороших стихов. Мне близка эта точка зрения, тем паче, что мое понимание «плохого» человека не сильно отличается от винокуровского. Так или иначе, но негативная оценка Мурзиком прозаических опытов своей кузины вселяла надежду на то, что это не самые плохие опыты. Особенно тогда, когда, пытаясь подтвердить сказанное, он привел одну фразу из ее рассказа, считая, что сероглазая допустила ужасный ляпсус.
      – Вот, например, – начал Мурзик, напрягая память. – Есть у нее рассказик, мягко выражаясь странный, а концовка там просто лажа. Ну ты можешь представить себе фразу: жить вереск?
      – Уже представил.
      – И как?
      – Чудесно.
      – Ты что, издеваешься?
      – Ни в коем разе, мне действительно это нравится.
      – Но это же полная чушь! Как можно жить вереск?! Если бы она написала «жить, как вереск», я бы еще как-то понял. Но «жить вереск» – это уже ку-ку.
      – Так это и замечательно! – говорю я, развеселившись.
      – Что замечательно? – уточняет Мурзик, начиная нервничать.
      – Что «ку-ку». А иначе, оно немногого стоит.
      – Критерий, пардон, сомнительный, – парирует он, почувствовав под ногами почву. – Если творить по такому принципу, то я за ночь напишу роман.
      – Это тебе только кажется.
      – Почему же. Вот например, начало: «Осень дышала деревья, спящие небесами…», – начинает нанизывать Мурзик, считая, что повторяет стиль сероглазой. Он бы так и чирикал до потери пульса, если бы я его не остановил:
      – Тормози, дружок. Сейчас я начну вибрировать.
      – А-га!!! – торжествует Мурзик. – Значит, «осень дышала деревья» тебя раздражает, а вот от «жить вереск» ты балдеешь. Ну-ну!
      Это «Ну-ну!» меня слегка будоражит и я решаю его прессануть:
      – Хорошо, Сашок. Чичас я тебе объясню, в чем твоя самая большая беда, если ты готов меня выслушать и обещаешь, что не обидишься.
      – Да ради бога! – восклицает Мурзик, заметно насторожившись.
      – Так вот, бамбино! Беда твоя в том, что ты не понимаешь разницы между «жить вереск» и собственной галиматьей. Ты не чувствуешь ауры, исходящей от этой фразы. Ты готов ее загубить, извратив до совершенно обычного «жить, как вереск». Одним «как» ты убиваешь поэзию, даже не подозревая об этом. Да ты и сейчас не понимаешь, о чем я с тобой говорю. Не спорь, я это вижу по твоим глазам (он и не думал спорить). И только тогда, когда ты, наконец, начнешь врубаться в подобные тонкости, ты и сам… Ну, ладно, хватит… Это, в общем-то, и не важно…
      Так я заканчиваю свой монолог, вонзая Мурзику нож под сердце, ведь далее должно было следовать – «начнешь писать по-другому», чего не понять он просто не мог. И в этой незаконченности совершенно прозрачной фразы таилась особая подлость, ибо поэты, а точнее, граждане, ощущающие себя таковыми, необычайно чувствительны к оценке своих творений. И подвергнуть сомнению их гениальность, все равно, что сказать какой-нибудь глупой мамаше, что ее детеныш – сущая гадость, и лучше его удавить, пока он еще не вырос. Не трудно представить, какой в этом случае поднимется хай, приблизительно так же реагируют и пииты, когда у кого-то из окружающих возникают сомнения по части их пошлых и скучных опусов. Вот и Мурзик налетел на джокера с моей иезуитской подачи.
      – Понятно… – цедит он глухо, расстроившись и разозлившись.
      В нем еще не зажили раны от винокуровского откровения, и потому мой наезд он воспринимает особенно болезненно. Минут десять-пятнадцать мой кореш демонстративно дуется, а потом постепенно отходит, и опять-таки с моей подачи. Я говорю ему что-то относительно приятное, и он относительно успокаивается, после чего мы возвращаемся к сероглазой, и, ко всему прочему, я узнаю, что у последней огромная библиотека, начиная с тяжелых классиков и кончая Натали Саррот. Особое место занимают немцы, в частности, – «Глазами клоуна» и «Три товарища». Это, кстати, и мои любимые книги, правда, у Ремарка мне ближе «Тени в раю». А вот Эмиль Золя, также присутствующий в ее джентльменском наборе романом «Проступок аббата Муре», сильно меня озадачивает, хотя этой книги я не читал. К Золя я относился крайне небрежно, однако, твердо решил ознакомиться с его «Аббатом» до нашей следующей встречи. Быть может, именно на этом «казусе» я вычислю ее больше, чем на «клоунах» и «товарищах».
      После того, как Мурзик мне все это выкладывает, мы приступаем к обсуждению предстоящего собирона. Знакомых, которых можно загнать на этот спектакль, у меня нет. (Все мои связи либо сугубо деловые, либо исключительно романтические). У Мурзика же такого добра навалом – половина Литинститута и куча соседей, находящихся с ним в приятельских отношениях. (Хата у него была в каком-то ведомственном доме, где в основном проживали члены Союза композиторов). После недолгих дебатов, мы решаем заманить на нашу постановку трех-четырех ребятишек из Лита и какого-нибудь подходящего музыкантишку. В качестве последнего Мурзик предлагает соседа, обитающего в правой от него квартире, – сорокапятилетнего композо, пишущего разные песенки для не самых популярных фильмов. Мой кореш убежден, что для предстоящего действа он самая подходящая фигура, но его мнение для меня не критерий. Я должен лично на него взглянуть и желательно слегка пощупать. Еще лучше – распить с ним пару рюмашек, дабы узнать, как он держится на этом ринге. Если плохо, значит, будем его активно спаивать, в противном случае, этот прессинг придется отставить, ибо пьянеть наравне со своими жертвами никогда не входило в мою систему.
      Мурзик тут же отправляется к соседу, который по счастливой случайности оказывается на месте, впрочем, днем эти бездельники почти всегда ошиваются дома.
      Себастьян – так я мысленно окрестил композо – мне понравился сразу и навсегда. Несмотря на раннее времечко, он уже был при костюме и галстуке, особенно мило смотрящимися на фоне потертых шлепанцев. Интеллигентом он был до крайности, что вовсю отражалось на его лице, достаточно живописном, однако, некрепком, что весьма характерно для чрезмерно культуральных личностей. Уже не помню точно, но и словечки у него проскальзывали такие, какие я, например, никогда не употреблял, как, кстати, пиджак и галстук. И представился он не как-нибудь так, а по имени-отчеству, не забыв упомянуть и фамилию, вероятно, в надежде на некоторую известность.
      После короткого знакомства мы распечатываем бутылку «Пшеничной» и очень уютно располагаемся за журнальным столиком. Пить Себастьян не умеет, что обнаруживается после первых же двух заездов, а значит, и здесь у нас полный нормаль. Как только он слегка причаливает, я завожу разговор о музыке, дабы проверить его на вшивость. Пробы оказываются положительными – он сразу забывает обо всем на свете и начинает нести несусветный вздор, свойственный всем музыкантам, ибо простыми словами говорить о музыке они не могут. Но я его не перебиваю, торпедировать это чучело мне предстоит позднее, а сегодня надо снискать его расположение, и потому восседаю молча, с личиком очень заинтересованного слушателя, на котором начертано большими буквами: «Как замечательно вы говорите! Я и сам ощущаю то же, вот только никак не могу сформулировать. Я не могу, а вы можете. Поэтому я – никто. Я никто, а вы – член… Член Союза. Скажите, пожалуйста, что-нибудь еще, ведь вас так интересно слушать…»
      Когда Себастьян уже в достаточно теплой кондиции, не менее теплый Мурзик приглашает его поучаствовать в намеченной вечеринке. Я тут же добавляю, что предполагаются девочки самой высокой пробы, да еще и страстные меломанки. Пьяненький композо с удовольствием соглашается, и нет никаких сомнений, что послезавтра его физиономия будет красоваться на самом почетном месте. Конечно, на самом, ведь он уже избран мною в качестве главной жертвы. Потом он отчаливает, не забыв сообщить мне раз пять, не меньше, что ему было очень приятно познакомиться с таким обаятельным молодым человеком, и, пожалуй, то было самое умное, что он выдал за все время.
      Что касается студентиков Лита, которых Мурзик собирается затащить на капустник, то они не нуждаются в моей проверке. С начинающими словописцами у меня врожденная совместимость, особенно по части прессинга.
      Таким образом, остается одна кузина. Мурзик высказывает опасение, что будет ужасно мило, если мы соберем на свою голову всю эту братию, а сероглазая не прийдет. Мол, с нее это станется.
      – Не бойся, кореш! – говорю я ему с улыбочкой. – Елена прийдет. Хотя бы для того, чтобы вернуть попугайчика, который «тоже весьма миловидный», или считай, что я ничего не разумею в этих играх. Ты вот лучше подумай, как сделать так, чтобы не нагрянула твоя мурмулеточка…
      В этот период он активно встречался с Маришей и вероятность ее появления в самый разгар пирушки была почти стопроцентной, что никак не входило в мои планы, ибо тут же обнаружилось бы мое с ней знакомство, причем в самом неприглядном свете, да и в целом ее арбатская аура никак не вписывалась в предстоящее.
      Мурзик, не мешкая, звонит Марише и сообщает о своем отсутствии на ближайшие два-три дня, которые он, якобы, должен провести на даче с предками. Затем созванивается с сероглазой и приглашает ее на сходку. Елену интересует повод и особенно состав приглашенных. Мурзик что-то лепечет о своей книжице, которую, наконец-то, включили в издательский план «Современника», что и следует бурно отпраздновать. Среди приглашенных не забывает упомянуть и меня, правда, в самом конце, как и было нами условлено. Особенно долго расписывает Себастьяна, представляя его совершенно незаурядной личностью, и тоже с моей подачи.
      Сероглазая соглашается почтить нас своим присутствием, если ей только ничего не помешает. Например, землетрясение на Аляске, или нашествие НЛО в Сингапуре, или введение чрезвычайного положения в ее подъезде… Так я понимаю это условное «если», в отличие от ее кузена.
      – Она может обещать и не придти. Ей на все абсолютно плевать, такая она стерва… Ты просто ее не знаешь… – волнуется мой корешок, не слишком нежно отзываясь о своей сестрице.
      Обкатав еще кое-какие детали, я, наконец, от него отстегиваюсь, поручив ему закусон и взяв на себя спиртное.
      Сабантуйчик назначен на субботу, до которой остается два дня. Первым делом нахожу «Проступок аббата Муре» и стремительно его прочитываю, с большим удивлением открывая для себя совершенно другого Золя, чей «Аббат» так же не похож на все остальное из «Ругон-Маккаров», как и «Посторонний» Камю на его же «Чуму» и прочее. За это открытие я даже почувствовал признательность Елене, ибо сам бы, навряд ли, причалил к Золя по новой.
      В субботу я выезжаю из дома в четыре, выхожу на владимирскую трассу и устраиваю небольшое ралли. Часа два гоняю свою «шестерку» на скорости в 150, ощущая обычное упоение от летящей навстречу трассы и некоторой доли риска. Затем, вогнав себя в нужное состояние, возвращаюсь в Белокаменную и двигаю в сторону Мурзика.