Где-то в конце марта мне снова приходится прибегнуть к Наро-Фоминску, дабы отстегнуться от Пенелопы и остаться у Елены на ночь. Желание плотно пообщаться с малышкой прямо-таки нестерпимое. Причем, как всегда, оно возникает во мне спонтанно, без всякого «предисловия».
      Пенелопу уже начинает напрягать этот таинственный городишко, но легенда у меня железная и я снова на нем прокатываю. Правда, со скрипом, но это уже нюансы, покончив с которыми, двигаю на сероглазую.
      Настроение у меня отменное и меня тянет на что-нибудь необычное. По дороге вспоминаю, что Елене нравятся вербы – она питала к ним особое чувство – и решаю, забыв о своей нелюбви к цветам, сделать малышке приятное.
      Решившись на «презентацию», я подгребаю к Черемушкинскому рынку, где у самого входа торгуют цветочками – все больше старушки и не самые свежие тети. У некоторых из них на деревянных ящиках наблюдаются кучки верб, но в силу своей кондиции мне как-то скучно произвести закуп без какой-нибудь постановки. Сценарий рисуется сам собой, и остается лишь выбрать подходящую для него старушку, что, впрочем, совсем не сложно, ибо глаз у меня наметан и я заранее знаю, с кем может пройти намеченный мной фортель.
      – Где тут у вас продаются вербы? – кричу я под носом у отобранной мною бабушки, пребывающей в явном унынии от не очень лихой торговли.
      – А это что?! – удивляется бабушка моей потрясающей тупости.
      – Это?! – еще больше удивляюсь я.
      – Это что, не вербы?! – пыхтит старушка и сует мне одну из веточек.
      – А можно понюхать? – спрашиваю я с сомнением.
      – Нюхай-нюхай! – милостиво разрешает бабушка.
      Я долго принюхиваюсь к веточке с совершенно серьезным лицом, потом объявляю старушке свое сногсшибательное резюме:
      – Что-то не нравится мне этот запах. Похоже, это не вербы.
      – Да ты что, сдурел, что ли! – злится старушка, начиная нервничать.
      – Ладно, бабушка! – говорю, возвращая ветку. – Проблема в том, что я свалился оттуда, где растут совершенно другие фикусы. А моя девушка… Моя самая любимая в этом городе попросила меня купить ей вербы. А я, клянусь своим дедушкой (его у меня, конечно, нет), никогда их раньше не видел. Вот вы говорите, что это вербы. Возможно, оно и так. Но где гарантия?! Может, вы, бабушка, порожняк мне гоните, и это совсем не вербы, а, например, одуванчики, которые вам нужно каким-нибудь образом сплавить. – К этому моменту для большего подогрева обрабатываемой старушки я достаю достаточно пухлый пресс и начинаю шелестеть хрустами. – Я действительно покупатель и даже оптовый, но только никогда не играю в темную. Докажите, что это и вправду вербы, и я куплю их все до последней.
      – Да как мне тебе доказать?! – чуть не плачет старушка, замечательно разволновавшись при виде новеньких стольников. – Ну не веришь, спроси у людей…
      – Нет, так не пойдет! Я пришел сюда покупать, а не людей расспрашивать. Доказать – это ваша обязанность.
      – Ляксандра! – в отчаянии она обращается к справастоящей мымре, торгующей какой-то дрянью. – Ну, хоть ты ему объясни.
      Но Ляксандра из совершенно другого теста и, отслеживая нашу разговорчик, уже давно просекла, что я просто чмарю старушку. Да и в настроении, судя по всему, была не самом радужном, отчего и среагировала адекватно. Пожалуй, даже слишком.
      – Ты что, старая, совсем охренела?! – рубит она, повернувшись к бабушке и, кажется, постучав при этом по ее лобешнику. Ну что-то такое она точно сделала. – Он же над тобой издевается!
      Старушка, наконец, въезжает и, как следствие, преображается.
      – Ах ты, леший! – пищит она на меня и даже пытается стукнуть веничком. В смысле, вербами.
      – Спокойно, бабушка, Ляксандра просто завидует.
      – Изыди!!! – шипит старушка, и по этому словечку я понимаю, что она ужасно религиозна, и это обязательно следует как-то использовать. Но только позднее, сначала нужно погасить Ляксандру, влезшую в чужой базар.
      Подойдя к этой мымре, я шепчу ей на ушко несколько теплых словечек, но она даже не шелохнулась. А когда я закончил, она уже не шепотом, а этаким гренадерским басом делает такую обратку, что у меня слегка отвисает челюсть. Такого набора непристойных словес, да всего лишь в единственной фразе я отродясь не слышал. Отступив на шаг, я резко меняю тактику:
      – Ладно, заткнись и ответь на один вопросик. А лицензия у тебя имеется?
      – Какая еще лицензия? – останавливается Ляксандра, которую это слово явно чем-то нервирует.
      – Та самая. На право продажи твоих херзантем. А иначе, лажа. Спекуляция, значица! От трех до восьми.
      – Отвали! – огрызается мымра, решив не реагировать на мои понты.
      – Я именно так и сделаю и прямо сейчас. Вон видишь, там на углу маячит мент. Я понимаю, что тебе он не страшен – ты, верняк, ему что-то максаешь за эти свои херзантемы. Но чуть подальше непременно найдется другой ментяра, с которым ты по нулям. И вот этому отдаленному я и отстегну свой стольничек – для пущей убедительности вытягиваю его из пачки – и шепну доверительно, что вот здесь без лицензии стоит нехорошая девушка, да еще обижает хороших мальчиков. И он, конечно, за эту бумажку не только тебя, но и бабушку заарканит. Даже не сомневайся!
      – Ты чо ко мне пригребался?! – звенит Ляксандра, похоже, решив, что такая подлянка вполне возможна от такого мерзавца, как я.
      – Хорош дребезжать, заглохни! У меня к тебе предложение, – Я придвигаюсь вплотную к мымре и продолжаю так, чтобы моя бабушка ни хрена не слышала. – Ментам я тебя не сливаю, ну и херзантем твоих прикуплю. А за это ты будешь стоять и помалкивать, и не науськивать на меня старушку. Лады?
      – А точно купишь? – спрашивает мымра, сразу же перестроившись.
      – Падлой буду, куплю. Вот тебе даже задаток. – Я отстегиваю ей червонец, чем окончательно ее вербую. – Ну и ты не стой, как столица Кампучии!
      Ляксандра не врубается и я ее просвещаю:
      – Короче, не стой Пном-пенем, а постарайся мне подсобить. Заметано?
      – Ладно, попробую!
      После подписания антикампучийской конвенции я по новой причаливаю к старушке, которая, как только мы заканчиваем перетирать с Ляксандрой, демонстративно отворачивается в сторону.
      – Ну все, бабушка, шутки в сторону, – начинаю серьезным голосом. – Давай, считать вербы. Беру все!
      После небольшой заминки бабушка решает открыться – все же не каждый день попадаются такие оптовички, пусть даже маленько йогнутые.
      – Если хочешь купить, продам, – говорит она, подбоченившись. – А если снова морочишь голову, то лучше уходи с богом.
      – Ты чо, Петровна, совсем охренела?! Где ты найдешь такого покупателя? Или хочешь торчать здесь до вечера? – встревает Ляксандра, отрабатывая свой червонец.
      Как видите, Петровна в течение пяти минут, с ее точки зрения, охренела дважды. Причем в совершенно разные стороны.
      – Считай, бабуся, считай! Время не ждет! – тормошу я старушку, которая, всполошившись от реальности происходящего, начинает лихорадочно суетиться, отчего, все время сбиваясь, никак не может досчитать до конца.
      – Ну все, не надо. Плюс минус одна – не суть. За все плачу катеньку. Лады? – предлагаю ей остепениться.
      – Какую еще катеньку? – напрягается бабушка, которой словечко это неведомо и которой, конечно, нужны не девочки, а бумажки.
      – Стольник! Сто рубликов, значит.
      – Сто рублей? – уточняет старушка, мучительно прикидывая, насколько ей это выгодно, и когда до нее доходит, что это существенно больше положенного, она готова меня расчмокать, но я ее останавливаю:
      – Только с одним условием!
      – Каким! – опять напрягается бабка.
      – Вы в бога веруете?
      – А как же?! – она прямо изумляется такому глупому вопросу.
      – Я тоже. Поэтому, пожалуйста, побожитесь, ну, чтобы мне было спокойнее, чтобы я точно знал, что это все-таки вербы. Я ведь, бабушка, честное иерусалимское, никогда раньше не видел таких цветочков.
      – Вот тебе крест, вербы! – божится старушка с видимым облегчением.
      – Похоже на правду, ибо верующие, как правило, не обманывают. Однако, в вашей любимой книжице есть одно хитренькое местечко, где разрешается ложь во спасение. Так что, не обижайтесь, бабуся, но одного вашего слова еще недостаточно. Нужны свидетели и желательно беспристрастные. Но это не проблема, мы их организуем в один момент.
      Если бы не Ляксандра, которая, кстати, неплохо смотрелась на подрисовке, бабушка точно сорвалась бы, ибо дошла уже до предела. Она даже что-то брякает, но мымра ее закрывает:
      – А чо ты расквакалась, старая! Ну, купит он, купит, не видишь что-ли…
      Я, тут же схватив одну вербочку, торможу проходящую мимо девушку и вопрошаю ее с улыбочкой:
      – Девушка, солнышко, ласточка… Меня уверяют, что это – сирени! А мне почему-то не верится. Объясни мне хоть ты, дитяти, что же это за фрукт?
      – Это тюльпаны, дедушка! – отвешивает она по ходу, чем восторгает меня до крайности. Отменная у нее реакция.
      – Вот видишь, бабушка, что говорит народ! А народ, как известно, всегда прав, и выходит, что это не вербы. А я ведь чувствовал, чувствовал, что это тюльпаны!
      Бабка называет меня антихристом, дьяволом и сатаной и уже готова полезть драться, но я ее стремительно отогреваю, выложив свежий хрустящий стольник.
      – Все, бабуся, замяли! Катеньку вы уже заработали, так что не стоит нервничать. А теперь вы все-таки посчитайте, сколько там этих вербочек. Просто для интереса.
      Получив денюжку, бабушка успокаивается и начинает считать по новой. Теперь уже без суеты. Получается семьдесят восемь. Взяв этот веник в руки, я решаю напоследок окончательно ее прихлопнуть.
      – Перед тем как проститься, я вас очень прошу, Петровна, сделайте милость, побожитесь еще раз, – говорю ей с серьезным видом. – Ну, чтоб никакие сомнения меня не мучили. Подтвердите, что это тюльпаны. Прошу вас!
      Я рассчитываю на известный закон инерции и, к моему удовольствию, он срабатывает.
      – Вот тебе крест, тюльпаны! – с разгона божится старушка, желая побыстрее от меня избавиться.
      После этой чудесной фразы начинается не менее чудесный эндшпиль.
      – Ляксандра! – Ору я в жутком восторге. – Ты видишь, чо делается! Петровна побожилась, что это тюльпаны. Ну и как после этого верить верующим? И, вообще, где мы живем?!
      – Безбожница! – навешивает Ляксандра, которая и сама уже ловит кайф от всей этой бендермендии.
      – Как вам не совестно, бабушка! Иуда, и тот хоть за чистое серебришко продал Христа, а вы за какой-то бумажный стольник. Стыдно, бабушка, стыдно… – журчу я трагическим голосом, но в совершеннейшую пустоту, ибо бабушка не реагирует. Осознав сказанное, она плюхается прямо на ящик и сразу же столбенеет. Я бы еще полюбовался чуток этой ее кондицией, кабы не девушка справа.
      – Ну а мои то купишь? – напоминает Ляксандра, подразумевая свои хреновины.
      – Проехали! Но ты не печалься – червонец твой. За чуткость и доброту, и за понимание ситуации.
      Червонец – не так уж и мало за несколько вовремя сказанных слов, и Ляксандра с радостью от меня отвинчивается. И я, наконец, покидаю рынок с охапкой вербочек, успевая заметить, что бабка продолжает сидеть на ящичке, стремительно шевеля губами. Так она кается из-за этого проклятого «Вот тебе крест, тюльпаны!».
      Подойдя к машине, я вспоминаю что вербочек семьдесят восемь, а так как четность здесь не уместна, приступаю к другому действу. Отделив от веника девять веточек, начинаю искать Татьяну. Это имя я выбрал лишь потому, что оно из наиболее часто встречающихся. И каждый раз, когда мимо проканывает какая-нибудь симпампулечка, я причаливаю к ней с вопросом: «Девушка, милая, вы не Татьяна, случайно?» Раз десять у меня пролет, пока, наконец, не попадаю в яблочко.
      – Да, а что? – останавливается перед мной блондинка, естественно, удивившись.
      – Тогда это вам! – объявляю с чистой улыбкой и вкладываю вербы в ее ладошки.
      Татьяна смотрит на меня в замешательстве, и я продолжаю:
      – Это от нашего общего друга. Ну, вы знаете, сам он немножко стеснительный, потому и попросил меня оказать ему эту услугу. Но человек замечательный и это не просто слова. Я ведь, Танечка, никогда не ошибаюсь в людях.
      Затем усаживаюсь за руль и, уже высунувшись из окна, навешиваю под завязку:
      – Постарайтесь его полюбить, он этого действительно стоит. И будьте счастливы!
      Татьяна остается стоять с этим веничком, о чем-то усиленно размышляя, а я трогаюсь с места, ужасно собой довольный. Во-первых, бабку отправил в ступор и, кажется, основательно. Верняк, дочалив до своей халупы, она, в силу крайней набожности, будет бить челобитную и выклянчивать у Него прощения за эти свои «тюльпаны». Ну и девушку озадачил и, возможно, с большими последствиями. Ведь вокруг этих милых мордашек неизменно крутятся мальчики, которые ей все до фени, кроме одного единственного, не сильно к ней расположенного. Так оно чаще всего и случается. И, естественно, эта Татьяна после долгих раздумий посчитает, а, точнее, пожелает посчитать, что эти вербочки от него и устроит ему дознание разными полунамеками, в результате чего он еще более к ней охладеет, а может, и, вообще, испарится без всякого объяснения. И долго-долго будет рыдать Татьяна в своей маленькой комнате в многоэтажке, а в это же время моя ошалевшая бабушка будет ползать по своей норе в состоянии «ё-моё». Нормальный вышел дуплетик, и, значит, день я прожил не зря, как и все остальные, отпущенные мне Всевышним.

      Сероглазая предстает в своем шелковом черном халате, подходящем ей до безобразия. Не давая ей опомниться, я, как цунами, врываюсь в хату с огромной охапкой верб.
      – Что это? – спрашивает она, растерявшись от неожиданности моего подношения, да еще в такой вот изысканной форме. Так, в общем-то, носят дрова.
      – Гладиолусы, зайчик! – отвечаю весело и прямиком направляюсь в спальню, где начинаю разбрасывать вербы.
      – Ну, ты даешь! – Слегка обалдев, Елена идет за мной следом, наблюдая за моими действиями.
      – Так, Елёнкин! – начинаю крайне торжественно. – Как мне помнится, в вашем православном букварике имеется вербное воскресение. Однако, сегодня пятница, и значит, древние, как всегда, ошиблись, и мы их, как всегда, поправим. Короче, воскресение отменяется, а взамен я объявляю вербную пятницу. Тащи свой букварь, сейчас мы внесем поправку. Только не надо так морщить свой носик и так трепетно относиться к тому, что придумали самые обычные человеки. Тем паче, что сегодня действительно пятница, и, значит, я прав, что настолько банально, что просто невыносимо.
      – Ты, конечно, не можешь, чтобы чего-нибудь не осквернить! – «негодует» Елена, относящаяся ко всем этим праздникам вполне серьезно. В отличие от меня, которому, что масленица, что сметаница – одна хиромантия.
      – Ладно, малыш, разрешаю – пусть воскресенье останется. Мы просто внесем дополнение в качестве вербной пятницы. Но это максимум, больше уступок не будет! И, вообще, кончай препираться. Я не видел тебя сто лет и мне надо основательно оеленеть. Ну и тебе пора орюмашиться…
      По этой ходке мы барахтались очень долго, ибо сто лет – это слишком много для двух половинок целого, к тому же, сошедших с ума. И не на каком-нибудь бархатном ложе королевской опочивальни, а в светлой избушке на Юго-Западной, в окружении первых верб, заполонивших наши глаза.
      Затем я рассказываю сероглазой о своих постановках на рынке, считая их очень забавными, но, как ни странно, «бабушка» ей не нравится. Она даже называет все это хамством в свойственной мне манере.
      – Да что ты, дружочек! – удивляюсь я. – Этой же бабке за десять минут очистился целый стольник.
      – Ваш стольник, господин Рюмашевский, – наставляет меня малышка, – похож на пощечину собственной матери. Или на что-то из этой области.
      Сравнение не самое удачное, но мне не хочется вступать с ней в дискуссию, и я тут же навешиваю вторую свою картиночку. «Татьяна» ей нравится, и мы даже начинаем перетирать возможные продолжения.
      – А знаешь, – заканчивает Елена аналитическое обозрение, – ведь может так статься, что этой девочке никогда не дарили цветов. И тогда это просто здорово.
      – Не приведи, Господь!
      – Почему? – удивляется Елена.
      – То было бы слишком для нее замечательно, и будь я в этом уверен, то ни за что бы не подарил.
      – Рюма! – грустно роняет малышка. – Ну, ты же совсем не такой. Почему тебе так хочется казаться гадким? Ты, как будто, стесняешься быть хорошим.
      – Промчались! Мне не нравится этот музон. – Меня действительно нервирует ее открытие, ибо есть в нем какая-то правда. А правда в отношении собственной личности всегда меня раздражает…
      Потом мне хочется есть, что после дзэна вполне естественно, и я подъезжаю к этой не самой пикантной теме довольно небрежным голосом.
      – Тебе не кажется, зайчик, что пора нам чуток заправиться?
      – Как это гнусно – все время что-нибудь есть! – вздыхает Елена, имея в виду человечество. – Ладно, сейчас мы что-нибудь сообразим.
      – Так что у нас сегодня? Опять яичница, или опять картошка?
      – А почему опять?! – Ей явно не нравится, что я ткнул ее носом в это ужасающее однообразие. – Ты что, хочешь сказать, что ничего другого я не умею?
      – Нет, я только спросил – яичница или картошка, потому как все остальное мне уже надоело.
      – А знаешь, что? – сероглазую очевидно осеняет нечто.
      – Ну?
      – У меня есть идея!
      – Смертельная?
      – Я испеку для тебя блины! Кстати, любимое действо моей маман. Это будут потрясающие блины – я прекрасно помню, как она их готовила. – Она в явном восторге от своей идеи, кажущейся мне безумием.
      – Не сомневаюсь, но есть масса прекрасных дел, которые я еще должен сделать. Пощади мое будущее, дай мне еще пожить.
      – Значит, ты считаешь, что у меня не получится! Так?
      – У тебя то получится. Только вот у меня после этого, боюсь, уже никогда ничего не получится.
      – Посмотрим! – отчеканивает Елена и, добравшись до гостиной, начинает шарить по полкам. Эту кондицию я прекрасно знаю и понимаю, что ее уже не остановишь.
      После долгих блужданий по книжным рядам она все же откапывает какую-то паршивую брошюру по кулинарии и, плюхнувшись в кресло, принимается ее изучать.
      – А зачем тебе книжка? – продолжаю ее подначивать. – Ты ведь прекрасно помнишь, как их готовит твоя маман.
      – Отстань! – отрезает сероглазая, лихорадочно листая справочник. Найдя, наконец, рецептик, она грациозно поднимается и, стуча каблучками, направляется в сторону кухни. Приблизительно такой же поступью, какой Бонапарт двигался на Москву, что, как вы знаете, закончилось одним пожаром и, помнится, больше ничем.
      Я продолжаю лежать и покуривать, пока меня не одолевает сон, этакая полудрема. А пробуждаюсь от едкого запаха, доносящегося из кухни. Что-то там явно уже подгорело и, кажется, основательно. С ехидной улыбкой вползаю на кухню, где мой бедный малыш сражается со сковородой и какой-то неясного цвета жижой. Она так извелась от этих своих модуляций, что даже слегка окрысилась.
      – Рюма, я тебя очень прошу, исчезни! – произносит Елена на грани истерики, ибо я со своей ухмылочкой и неизменной готовностью что-нибудь вставить – это уже последнее, что она в состоянии вынести на этой проклятой кухне.
      Ужасно развеселившись, я удаляюсь в гостиную, где, устроившись в кресле, начинаю листать какую-то книжицу в ожидании приглашения. На чудесное действо под названием: «Блины и вечность».
      Минут через сорок меня торжественно приглашают на кухню, где на столе возвышается горка румяных блинов. Елена садится напротив с видом человека, совершившего невозможное.
      К моему удивлению, блины оказываются вполне съедобными, но признать сие я, естественно, не собираюся, тем паче, что Елена этого ждет.
      Когда я докушиваю первый блин, сероглазая не выдерживает:
      – Ну как?
      – Прелесть! – отвечаю коротко, но моя гримаса очень мало соответствует сказанному. Это мой фирменный способ подавать комплименты, по-другому я не умею.
      Второй блин поглощается таким же макаром, только лицо мое становится еще более озадаченным.
      – Тебе что, не понравилось? – снова спрашивает малышка уже заметно расстроенным голосом.
      – Да что ты, дружище! Твои блины – это именно то, чего мне так не хватало раньше. И это еще мягко сказано.
      – Знаешь, Рюмочка, если они тебе так не нравятся, ты можешь их и не есть. Вот только не надо ломать комедию. И не думай, что этим ты сильно меня расстроишь…
      Последнее невозможно, потому как уже случилось.
      – Какая комедия! Разве можно такое не есть?! – Я вытягиваю блин под номером три откуда-то из середины, в «надежде» на то, что хоть этот окажется более-менее. Но едва начинаю его поглощать, как происходит на редкость забавная сценка и весьма для меня неожиданная.
      Елена резко поднимается со стула, так же резко убирает у меня из под носа блюдо с блинами и швыряет его в раковину. Блюдо, естественно, разбивается, ну и блинам приходит звиздец. Затем, вернувшись на место, обхватывает лицо ладошками и застывает в глухом отчаянии. Мне не нравится эта кондиция, и я решаю ее отогреть.
      – Что с тобой, маленький? – начинаю, устроившись рядышком. – Твои оладушки, то есть, блины, мне и впрямь понравились, я просто не совсем удачно выразил свое восхищение.
      – Не ври, Рюма! Я все же не настолько дура.
      – Понравились, ей богу, понравились…
      – Перестань делать из меня идиотку! – отрезает малышка, отвернувшись к окну.
      – Елена, нельзя быть такой недоверчивой. Оладушки, то есть, блины, были в полном нормале, и это тот самый случай, когда я тебя не обманываю.
      – Ну все, хватит… Я и сама прекрасно понимаю, что опять получилась гадость. Ничего, ну ничего у меня не выходит… Просто напасть какая-то!
      Еще немного и она расхнычется, но я ее опережаю:
      – Все, проехали! Мне это уже надоело. Плевать я хотел на блины и на все остальные пампушки. Я вполне могу обойтись и без них. Все это дребедень, которую может сварганить любая курица. Зато у тебя получается то, на что не способна ни одна из них. Ты – родничок в пустыне, к которому один за другим подползают сожженные солнцем странники… – Здесь меня малость заносит, но я тут же себя возвращаю в нормальный вектор. – Ты пахнешь жизнью больше, чем сама жизнь. И вот именно за это я и люблю тебя. За это, а не за блины, так что все у нас с тобой еленчик! Лучше и не бывает.
      Наклонившись к ней, я начинаю целовать ее губы, глаза, волосы… Постепенно малыш размораживается и уже совершенно теплый топает за мной в гостиную, где мы приступаем к неизменному чаепитию, добавив к этому крымское вино, бутылочка которого обнаружилась в ее сусеках, где, будучи присланной из Симферополя, простояла аж целых полгода, настолько Елене не нравилось это действо. Однако, время от времени я все же что-нибудь в нее запихивал. Правда, в очень маленьких дозах – максимум пару соточек красного. То был ее четкий предел, от которого она стремительно хорошела и объявляла себя вдребезги пьяной.
      После чая с крымским мы начинаем играть в «башмачок» (была у нас и такая игра). Елена, сидя напротив, покачивает туфелькой, свисающей на самом кончике. Какое-то время я зачарованно наблюдаю за этим действом, потом, «выйдя из транса», ударом ноги сбиваю туфельку в сторону. Сероглазая тут же начинает требовать, чтобы я – гадкий мальчишка – немедленно ее поднял. Я долго отнекиваюсь, но в оконцовке всегда ломаюсь и, как бы раскаявшись, поднимаю башмачок и водружаю его на место. Иногда перед этим демонстративно его целую. «Вот так!» – торжествуя, объявляет Елена и вновь начинает покачивать башмачком прямо у меня под носом. «Ах так!» – мгновенно «вспыхиваю» я и снова его сбиваю. А через пару минуток, опять «сломавшись», тяжко вздыхаю и отправляюсь за милым предметом, чтобы вернуть его сероглазой…
      После «башмачка» на Елену находит желание слегка меня потретировать, а заодно и себя завести по ходу.
      – Ну что, опять не вышло? – вопрошает она ехидно.
      – Что именно?
      – Смыться, дружочек. О чем ты давно уже тайно мечтаешь.
      – Что ты несешь, малышка! – «возмущаюсь», поражаясь ее интуиции, так как именно в этот момент я снова подумал о том, что это нестерпимое счастье пора уже как-то прихлопнуть. Покамест не слишком поздно, ибо силы мои убывают с каждым ее «башмачком».
      – Корабельная крыса по кличке Рюма все никак не решается спрыгнуть в штормящее море. Вот что я имею в виду, и ты это прекрасно знаешь.
      – Предположим, что ты права, – соглашаюсь я на эту игру с щемящей для нас начинкой. – Но это пока не решаюсь. Это пока у меня не получается. Однако…
      – И не получится, Эр! – перебивает Елена совсем уже веселым голосом.
      – Посмотрим!
      – Не получится, старче. Даже и не пытайся.
      – Там сказано: «Не зарекайся».
      – Но ты не печалься, все будет полный еленчик.
      – Интересно, как?
      – Элементарно, Ватсон! Я сама от тебя уйду.
      – Как это, ты уйдешь?! – мне тоже становится весело.
      – Как это, как это… Очень просто – уеду!
      – И куда конкретно?
      – Например, в Аргентину!
      – Только не туда! Там уже слишком тесно.
      – Хорошо. Можно и в Магадан.
      – А, может, все-таки в Симферополь? – спрашиваю голосом старой ключницы, обнаружившей в винном погребе фигуру отца Онофрия.
      – О Симферополе я как-то забыла, но это хорошая мысль.
      – А-га!!! – голосом той же ключницы, поймавшей батюшку за руку.
      – Это вроде не твое словечко. С чего бы вдруг?
      – От стратегического восторга и тактического наслаждения. Я остро почувствовал, как этот мир прекрасен, там, где меня нет.
      – Скоро и я почувствую.
      – Значит, все-таки – Симферополь? – возвращаюсь я к Черному морю.
      – Пожалуй, да.
      – Ну что ж, я могу сказать тебе только одно.
      – Скажи!
      – Ты станешь самым хорошеньким камикадзе.
      – Никаких камикадзе, я стану самой хорошенькой в мире женой.
      – Ха-ха!
      – Что, ха-ха, сволочь?
      Мое междометие попадает в больную точку, отчего она и срывается.
      – Ты будешь такой же женой, – объявляю уже более жестким голосом, – как я мужем. Даже не пробуй – у меня это не получилось. И это при том, что свою половинку я все же любил, как, собственно, и сейчас. Пусть и не так, как раньше, однако… А для тебя Черноморушка просто чмо.
      – Что за гнусное слово?
      – Это всего лишь аббревиатура, означающая – честный милый охламон. И не более.
      – Жаль!
      – Напрасно. Жалеть чмо – самое последнее дело.
      – Жаль, что ты его не видел!
      – А тебе что, было мало одного опрокинутого грузина?
      – Мало не мало, но лучше вам не встречаться. Я ведь, дорогой, не вынесу, если увижу тебя распластанным.
      – На Черноморе?
      – На асфальте.
      – Ты допускаешь такое?
      – А другое представить трудно. Впрочем, ты же его не видел.
      – Ясненько. Этакий Черномуромец Симферопольского уезда.
      – Во всяком случае, габариты несовместимы! – навешивает сероглазая.
      – Ну, а как там с техникой?
      – Она совершенна!
      – Значит, он еще и боец.
      – Он тренер по дзю-до.
      – Дзю-до! – Мое лицо становится задумчивым. – Я где-то слышал это словечко… А-а, вспомнил. От одного парниши, который после моего роскошного майягири стонал на земле и все горестно причитал: «А говорили, дзю-до, дзю-до…» Он тоже был дзюдоистом. А ты, кстати, знаешь, что такое дзю-до? Ну, конечно, не знаешь, но я тебе покажу.
      Резко поднявшись, я стремительно провожу захват и, повесив сероглазую себе на плечо, доношу до люли.
      – Да, ты действительно классный боец. Особенно с женщинами, – замечает Елена, когда я нависаю над ней скалой.
      – Это ты точно подметила. На женском чемпионате по рукопашке я бы выиграл самый почетный кубок. Однако, вернемся к нашим баранам. Значит, сероглазая девочка решилась-таки выйти замуж.
      – Давно пора.
      – Но ведь это совсем не твое, малыш! Ты же степь, а не кухня. Во что ты себя загонишь?
      – Не стоит так сильно меня возвышать. Я просто женщина, которой тоже хочется…
      – Я всегда это делаю, когда тебе хочется!
      – Но мне хочется и другого. Тепла, уюта, спокойствия… Всего того, чего вы, господин Рюмашевский, мне никогда не сможете дать.
      – Здесь я согласен. Но раз такая картиночка, то у меня к тебе очень большая просьба. Разреши мне самому отвести тебя под венец в качестве милого друга.
      – С удовольствием, Эр. Мне и самой этого страшно хочется.
      – Я даже буду держать свечу.
      – Замечательно!
      – И не только в церкви.
      – Совсем замечательно.
      – Я пойду еще дальше – я буду давать вам советы, а, может, и помогать.
      – А вот это, пожалуй, лишнее. Мы прекрасно справимся и без тебя.
      – Это вам только кажется. И потому, когда Черноморушка начнет пробуксовывать – а с ним это точно случится – я, слегка его отодвинув, сделаю все, как надо, после чего твой бедняжка меня непременно спросит: «Глубокоуважаемый Рюмашевский, вы же Мальчиш-Кибальчиш, откройте, пожалуйста, вашу самую главную военную тайну!» И тогда я хлопну его по плечу и скажу кибальчишским голосом: «Беда твоя, буржуинушка, не в том, что у тебя короче, а в том, что она не любит. Это и есть та самая главная тайна, которую вы, буржуины, никак не хотите понять!» Правильно, маленький? – завершаю, погружаясь в ее глаза в предчувствии близкого дзэна.
      – Хватит, Рюмочка! Мне надоел этот долбаный Черномор!
      «Долбаный» – это мое словечко, и в сочетании с Черномором оно мне бальзамом ложится на душу. И я еще раз понимаю, насколько не опасна эта позиция…

      Эта ночь была жутко хорошей. Я любил ее очень трогательно, даже немножко по-детски, как никогда раньше. С какой-то особенной нежностью, безысходностью и чистотой…
      После мы долго лежим неподвижно – Елена, уткнувшись в меня клубочком, а я на спине с размагниченными глазами. И долго молчим и слушаем. То самое сердце… То, что одно на двоих.
      – О чем оно, Гуру? – спрашивает меня Елена.
      Если б я знал. Если б я только знал…

      А потом наступил апрель. Наш самый последний месяц, к началу которого я уже твердо решил оторваться от сероглазой. Соскочить с этой жутко прекрасной иглы, на которой мы сидели оба.
      Числа седьмого я приезжаю к ней именно с этой целью, хотя плохо представляю, как это осуществить. А при виде Елены и вовсе сбиваюсь с курса, испытывая несвойственную мне растерянность и явный паралич воли. Море снова на меня накатывает и начинает шептать в мое быстро слабеющее сердце: «Останься, останься, останься…»
      И я остался бы, если мог. Если бы не знал заранее, что ничто нельзя удержать, там, где господствует ветер…
      Какое-то время мы сидим в гостиной, перетирая что-то нейтральное, потом вдруг, без всякого перехода, Елена меня огорошивает:
      – Рюма… Я хочу тебе что-то сказать.
      По ее глазам я понимаю, что это будет что-то особенное.
      – Только ты не очень злись! – добавляет малышка, не зная, как приступить.
      – Я буду спокоен, как мистер Титаник до встречи с мистером Айсбергом.
      – Я говорю серьезно! – Елене не нравятся мои сравнения, не тот у нее настрой.
      – Все, молчу! – я сразу перестраиваюсь и для большего самообладания вытягиваю сигаретку.
      – Я хочу завести ребеночка… – выдает она тихо и смотрит в меня своими необычно распахнутыми глазами, в которых и боль, и надежда, и что-то мне незнакомое. И я понимаю, откуда все это. Так она хочет меня удержать, или хотя бы что-то от меня оставить, если я все же уйду.
      – Малыш… – начинаю я медленно, еще не зная, что ей сказать. – Все это совсем не просто…
      – Тебя это не коснется, это будет моя проблема, – быстро говорит Елена.
      – Дело не в этом. Лавэ у меня хватит и на десять младенчиков, если, конечно, держать их впроголодь. Проблема в тебе. Что ты будешь с ним делать?
      – Я буду его любить, – отвечает сероглазая после замечательного раздумия.
      – Это понятно, но его надо еще и воспитывать, а ты даже не представляешь, какой это ужас. Ты погрязнешь в пеленках, зеленках, подгузниках и распашонках. Он будет орать по ночам, как резаный, не давая тебе заснуть. От него и днем не будет покоя, и постепенно ты начнешь проклинать и его, и того, с чьей помощью он явился. То бишь, меня, дорогуша. А в оконцовке он так тебя изведет, что ты станешь его ненавидеть…
      – Рюма! – ужасается Елена. – Ты что такое говоришь?! Как можно ненавидеть своего ребеночка?!
      – Запросто! Впрочем, в отношении тебя я, может, и перебрал, но жизнь он тебе исгадит, за это я отвечаю. К тому же есть и другая причина, чтобы уберечься от этой глупости. Я терпеть не могу детей и особенно маленьких. А потом, мне трудно представить, чтобы какой-нибудь выползень мешал нам любить друг друга, а именно этим он и займется, как только причалит оттуда. Можешь не сомневаться, – завершаю лекцию, уже обретя под ногами почву.
      – Если причина только в твоей нелюбви к ребеночкам, то я просто не буду его тебе показывать, – продолжает сопротивляться малышка.
      – И каким это образом?
      – Я буду прятать его в чуланчике.
      – Ладно, Елена, ты сама уже видишь, что все это чистая лажа, раз мы добрались с тобой до чуланчика. Я, конечно, тебя понимаю, но это от минутной слабости. Она у тебя пройдет.
      – Как у тебя все красиво расписано! – сероглазая, резко изменившись, начинает злиться. – Ты хочешь уйти, оставив меня ни с чем. Абсолютно! ни с чем. Как будто тебя и вовсе не было. Ну разве так можно?
      – Успокойся, маленький… Только так и должно уходить волкам, к семейству которых безусловно относится возлюбленный вами Эр. И когда-нибудь ты поймешь, насколько я прав сегодня. До какой ужасающей степени. И не надо грустить, дружок, все у нас полный еленчик!
      – Ну какой же это еленчик?! – не соглашается сероглазая. – Это что-то нечеловеческое…
      – Нет, любимая, именно это и есть еленчик. А все прочее – размазня. Студень, желе, жижа… И не нам ею пробавляться.
      – Рюма, Рюмочка! – она всегда начинала так, когда хотела до меня достучаться. – Но ведь должен же быть какой-то выход. Ведь ты сам говорил, что он есть всегда.
      – Конечно, есть. – Меня начинает нервировать ее нежелание угомониться. – Их даже целая куча. Например, перед уходом я могу тебя пристрелить. Мы сделаем это чисто, но рано или поздно контора меня все же вычислит, и, как следствие, – арест, тюрьма, зона и профессия дровосека. Моя мама тотчас повесится, отчего мой батя сойдет с ума. От счастья, конечно, но это уже детали. Короче, он тоже канет. Как видишь, расклад печальный, и, стало быть, отменяется… Можно иначе, как у Ивана Алексеевича – отправить тебя в монастырь. Однако, этих чудесных мест на Руси почти не осталось. Все испоганили большевички, на которых твой папенька спит и молится, как и прочие большие папы. Впрочем, если и откопать для тебя монастырь, ну в какой-нибудь глухомани, то и это ничего не решит, ибо долго ты там не продержишься. От силы пару недель, накрайняк, месячишко с хреном, а потом все равно сбежишь. А если и не сбежишь, то тебя изымут оттуда твои родители, да еще устроят дознание, и мне, естественно, снова навесится. Я могу продолжать до утра, перечисляя всевозможные варианты, и все они будут из той же оперы. Так что, видишь, насколько все безнадежно…
      Елена молчит, и я ее обнимаю.
      – Проехали, солнышко. У меня есть отличный кореш и зовут его Жак Превер, который всегда говорил в таких вот тяжелых случаях: «Потом будет поздно, скорее меня поцелуй. Наша жизнь – это то, что сейчас». Так что давай, я тебя поцелую.
      – Не хочу! – упрямится сероглазая, плотно сжимая губки, но по этой милой ужимке я понимаю, что из ситуации мы уже выползли.
      – Но я все равно это сделаю.
      После небольших трепыханий малышка сдается, и я целую ее бутончик – этот пухленький «боже ж мой».
      – А знаешь, Гуру! – Этим «Гуру» она еще пытается меня пробить. – У тебя ведь есть и другой замечательный кореш, и зовут его Антуан.
      – Какой конкретно? Антуанов на свете тьма. – Я, конечно, сразу понимаю, к чему она клонит, и это бесспорно удачный маневр на подброшенного ей Превера.
      – Экзюпери!
      – А-а! Это тот, кто однажды чирикнул: «Ты в ответе за всех, кого приручил».
      – Именно.
      – Не спорю. Он мне действительно кореш, и чирикнул, в общем-то, в яблочко. Вот только есть здесь одна неувязка. Он ведь тоже исчез, Елена. И между прочим, так лихо, что никто ничего не понял и до сих пор не могут понять. Так что остановимся на Превере… Но если ты хочешь… Если ты все же так сильно хочешь, я назову тебе этот выход…
      Отойдя от малышки, я закуриваю сигаретку и после паузы продолжаю:
      – Так вот, дорогая, выход здесь только один. Ибо сказано в писании от мистера Эр в соавторстве с мистером Гу – это их совместное сочинение… Так вот, там сказано: «Любимые должны умирать. Точка». Причем без всякого насилия со стороны… Впрочем, это всего лишь шутка, и ты не сильно на ней зацикливайся.
      Однако, Елена воспринимает это иначе, чем просто шутку, что я четко вижу по ее глазам. Что-то ее напрягает. То ли сама идея, то ли то, что я осмелился ее подсунуть, пусть даже в такой ненавязчивой форме. А может быть, нечто третье…

      Перед уходом она останавливает меня вопросом:
      – Ну и когда ты снова объявишься?
      Вопрос, обычный, но по тому, как Елена спрашивает, я понимаю, что она боится больше меня не увидеть.
      – Да что ты, малыш! – Я беру ее за руки и притягиваю к себе. – Я ведь не крыса, Елена, я – волк. И уйду я только по-белому. И никак иначе…
      Уже дома я вспоминаю о своей наколочке и возникает идея вставить ее в подходящую рамку. Это должна быть новелла, абсолютно очищенная от реальности. Как слеза безымянного человека. Как боль, эквивалентная только самой себе и неуловимая никаким мерилом. Я понимаю, что только так и смогу объяснить сероглазой то, что невозможно выразить в обычной форме, даже с подачи Гуру.
      Я ведь, ребятки, действительно считаю, что любимые должны умирать. И речь не о тех, которых мы любим, чтобы любить, по этой извечной потребности, присущей душе и разуму, а совсем о других – приходящих к нам по запределу, как свет на исходе тьмы, как дождь после тысячелетней засухи, как небо после земли. Они должны умирать, и это – единственный выход.

      Наша финальная пауза длится до четырнадцатого апреля, и к этому моменту я уже твердо решил, что то будет последняя встреча и никакое море не сможет меня тормознуть. Так я решил, и стало быть, так оно будет. Ибо так угодно железу, а ведь железо и есть тот бог, кому я поклонялся с таким яростным упоением. Теперь у меня бог другой. Но это теперь…
      Тринадцатого апреля я на одном дыхании «отрабатываю» задуманную мной новеллу, с которой на следующее утро причаливаю к сероглазой. В самый последний раз.
      Елена встречает меня с улыбкой, в которой огромная радость и очень большая грусть.
      – Я пришел, Елена. Видишь, я все же пришел! – говорю, целую ее глаза, и мы тихо проходим в гостиную.
      – Это тебе! – Я протягиваю ей листочки. – Всего лишь рассказ, не больше, но я надеюсь, что ты все поймешь. – Затем выхожу покурить на кухню, оставив малышку с «Еу».