Скоро весна. Это будет моя первая весна в Монреале. Те, кто живут здесь давно, уверяют, что весны здесь, в сущности, не бывает. Пару чистых дождливых недель, а потом сразу наступает лето, очень жаркое и душное от почти стопроцентной влажности. Впрочем, мне это уже знакомо – я ведь причалил к Монреалю в мае прошлого года и то лето зацепил полностью. И, конечно, надолго запомнил те действительно удушающие деньки, проведенные мною сначала в ночлежке, а потом на улице Пуан-Карре – в маленькой клетушке с одним небольшим окном. Так что, возможно, на Салаберри будет чуток прохладнее, на что я сильно надеюсь, ибо по мне лучше лютый мороз, нежели духота.
      В прошлый понедельник я получил новое приглашение от иммиграционной службы, отменяющее первый вызов. Фулл хиринг (полное слушание) мне решили заменить на фастрек – ускоренное рассмотрение дела одним комиссаром. Обычно фастрек назначается в особых случаях, когда «кейс» при заочном анализе признается конвенциальным и не требующим долгого слушания судьями. Значит, моя легенда, пардон, история преследования, пришлась им по душе. Пробило-таки их мое сногшибательное откровение по части невозможности оставаться в России дальше.
      Для меня фастрек – это двадцатиминутное собеседование с многоопытным комиссаром (исключительно с его точки зрения) – однозначно, статус. Ибо это не столько дознание, сколько заглядывание в глаза с целью определения необходимой степени искренности, позволяющей предоставить статус политического беженца. Ну а, собственно, что может увидеть в моих глазах этот «многоопытный» комиссар? В этих самых честных глазах в Квебеке и во всех остальных провинциях, включая и территории. Что, кроме невиданной доселе кристалльности? И что он может почувствовать от прямого столкновения с нею, окромя глубокого удовлетворения с примесью некоторого смущения за то, что им все же пришлось меня побеспокоить? Так что, со статусом у меня порядок, разве что придется расшевелить Рюмашевского, который в последние месяцы все больше дремлет под шконкой. Только это и нужно сделать, чтобы прочно осесть в Канаде. И я обязательно это сделаю, ибо нет у меня никакого желания отстегиваться от Монреаля – города, к которому испытываю особое расположение, как и к его коренным обитателям.
      Но есть и другая причина, по которой мне крайне нежелательно покидать Монреаль, во всяком случае, в ближайшее время. Мои белые сумерки еще не настолько окрепли, чтобы тащиться со мной по свету, и я их, верняк, расплещу по дороге в какой-нибудь Аргентине. А здесь – на берегах Святого Лаврентия – им абсолютно ничто не грозит. Особенно после того, как я избавился от окружающих.
      Правда, пару недель назад мое одиночество было малость нарушено, но, поскольку я в тот момент занимался совершенно земными делами – кажется, хрустел чипсами – то и человечка, переступившего мой порог, воспринял вполне спокойно и даже с некоторым удовольствием, так как им оказался бродяга самой чистейшей пробы. То был латинос из Эквадора, работающий страховым агентом. Вероятно, на такую же обшарпанную кампанию, как и он сам, ибо заниматься страхованием имущества в районе нашего эмиграционного отстойника было все равно, что продавать морозильники на Крайнем Севере.
      Небольшого росточка, в лимонного цвета плаще и восхитительно пестрой шляпе, он выглядел так замечательно, что я, питая явную склонность ко всем ненормальным, сразу его впустил. После короткой прелюдии на ломаном английском, в процессе которой я предложил ему застраховать карандаши, у меня возникает желание чуток его почмарить.
      В моем холодильнике имелась почти нетронутая бутылка «Смирновки», чуть ли не с осени простоявшая в такой кондиции, и, усадив это чудо за стол, я предлагаю ему отключиться. И, прежде всего, от страхового бизнеса, от которого он и сам уже охренел, что я понимаю по той поспешности, с какой он соглашается причаститься. Пить водку они не умеют, и уже через пару рюмашек он начинает исповедоваться, называя меня «амиго». Не собираясь выслушивать пьяный бред, я на корню пресекаю его «мемуары», ну а для того, чтобы не было скучно, решаю склонить агента к изменению рода деятельности. При этом, для легкости в общении, пристегиваю к нему «Пипито», что воспринимается им спокойно, то есть, без всяких всхлипываний.
      – Скажи, Пипито! – вопрошаю я это чучело. – Сколько ты поднимаешь за день, болтаясь по нашему району со своими полисами?
      – Насинг! – отвечает он, чуть ли не плача, конечно, слегка приврав, так как десятку-другую баксов он все-таки набивает.
      – Фак ё бизнес! – делаю я резюме.
      – Фак май бизнес! – соглашается со мной Пипито.
      – Значит так, дружище! – продолжаю его будоражить. – Прямо завтра ты факнешь свою кампанию и займешься серьезным бизнесом.
      Он, естественно, интересуется, что подразумевается под серьезным бизнесом, и я поясняю:
      – Ты станешь камелотом.
      – Что это значит? – не врубается эквадорец.
      – Ты будешь разносить флаерсы (рекламные проспекты) и поднимать за день, как минимум, сороковник. А потом, это очень достойный бизнес, в отличие от настоящего, где тебя безусловно вышвыривают из каждых вторых дверей.
      Мое предложение Пипито устраивает, и мы тут же пропускаем по стопарику за его новый бизнес и за то, что он завтра же факнет свою кампанию. Ну а еще одна порция его окончательно добивает, после чего он автоматом переключается на испанский, не считая фразы «Фак май бизнес!», на которой его заклинило. В результате он мне сразу надоедает и я решаю от него избавиться. Оторвав Пипито от стула, я доволакиваю его до дверей и со словами «Ти кьеро мучо!» (Я тебя очень люблю!) посылаю на хер. Однако, он еще долго болтается на нашем этаже, карабкаясь в разные двери и продолжая осыпаться «факами», пока кто-то из моих соседей не спускает его по лестнице.
      Рассказывая об этой картиночке, я вспоминаю другую, более любопытную, и, пожалуй, ее нарисую, дабы вы случаем не подумали, что бедняга Пипито или тот же Себа были случайными эпизодами в моей замечательной практике. Ничего подобного – этих себ и пипит в моей памяти, как собак нерезаных, и уж никак не меньше, чем девочек, с которыми я… Скажем, беседовал об Аристотеле.

      То дело было в одной деревушке, неподалеку от славного города Киржача, расположенного во Владимирской области. Туда я нагрянул с двумя корешками по одной стопроцентной наколке. Конкретно, мы причалили к местному священнослужителю, который, по нашим агентурным данным, половину старинной утвари перетащил из доверенной ему церквушки в свои собственные апартаменты. Этакий поп-коммерсила, короче, большой пройдоха, как, впрочем, и многие его собратья. Вот, мы и решили маленько его облегчить, разумеется, за лавэ. О разбойном нападении на служителя культа и речи быть не могло.
      Как это принято на Руси, начали мы с разогрева, тем паче, что дело было зимой, и уже очень скоро у меня неожиданно возникает желание заставить этого малого публично отречься от бога. Вот такая на меня снизошла ипостась. Своим нижним, улучив момент, я сообщаю о задуманной постановке, после чего мы всем хором принимаемся за попа. На каждый его стаканище мне достается не больше трети, ибо пьют с ним все больше мои ребятишки, как и положено по сценарию. Я же медленно, но верно втягиваю попа в глубочайший диспут на тему, есть ли Владыка, али его все же нет. Вначале он прямо неистовствует, огрызаясь на каждый мой «джеп» какой-нибудь библейской догмой. Но когда мы добираемся до девы Марии и архангела Гавриила, я уже сильно поддатого попика одним ударом загоняю в тупик.
      – Херня, батя! – объявляю, треснув кулаком по столу, да так капитально, что большая бутыль самогона, на которую к тому моменту расщедрилась попадья, едва не валится на пол. – Как же он мог залететь к Марии, коли окна там не было?!
      Это простая до ужаса мысль, придуманная мной с разгона, оказывает на попа поражающее воздействие, ибо он уже принял существенно больше отведенного ему предела, а потом, все простое срабатывает безотказно.
      – Как это, не было?! – квакает поп по инерции, подкошенный моей гипотезой.
      – Да очень просто! Один мой кореш – большой дока по разным библиям – как-то недавно посетил Палестину и отыскал ту самую комнатушку, где когда-то пыхтела Мария. Вот он и убедился своими глазами, что никакого окна там нет. За это открытие, вернее, за то, что он ткнул в него носом местного архиепископа, его тут же выперли из Палеcтины, взяв перед этим подписку о неразглашении, в случае нарушения которой ему грозили пятью годами расстрела. Он долго молчал, но потом, не выдержав, поведал мне эту историю. Так что отвечаю рупь за сто, что история с тетей Марией чистой воды туфта, а, значит, и все остальное сплошной порожняк. И стало быть, бога нет!
      Это была первая пробоина, полученная тем попом. Затем, в течение еще целого часа я пробиваю его по всем основным местам, благодаря чему, а также непомерному количеству выпитого, он в оконцовке со мной соглашается. Сняв с груди массивный серебряный крест и возложив его на стол, он с особенным блеском в глазах объявляет на всю киржачевскую, что бога нет, не было и не будет. При этом закатывается в матерщину, неоднократно употребив: «Бля буду, нет!», имея в виду Всевышнего. С этого момента у меня возникает другое желание – немедленно вернуть его в лоно церкви, то бишь, сыграть в обратку. Но должен признаться, что мне это не удалось. Он так и не признал Владыку, несмотря на то, что его попадья, впав в несказанный ужас, умоляла его опомниться. Но вместо этого, он набросился на нее с кулаками, и нам пришлось развести их по комнатам. А затем, чтобы погасить его истерию, мы на огромной скорости загнали в него еще поллитра, и он тут же ушел в осадок.

      Конечно, тот поп и доселе верует в бога (в его понимании этого действа) и то было просто затмение. Ну и Пипито, слегка протрезвев, тоже не факнул свою кампанию и как и прежде, болтается со своими полисами. И получается так, что все наши успехи временные. Как и самые большие победы…
      За исключением страхового агента, мистера Буль-Пипито, никто больше не домогался до моей кондиции. По крайней мере, в моих владениях. За их же пределами мне, конечно, встречаются человечки, прилипающие с разговорами. Вот недавно, дней пять назад, ко мне пригребался знакомый малый, которого прямо распирало от свеженькой новости. Зацепив меня у метро, он сообщил мне «трагическим голосом», что Ольга – эмигрантка из Белоруссии – повесилась в своей хибаре, получив депортационный ордер. (Эту девушку я немного знал и всегда замечал в ней какую-то грусть и непонятную мне безысходность. Непонятную, потому что было ей лет двадцать пять, не больше, и смотрелась она нехило). Но больше всего удивило другое – то, с каким упоением об этой печальной истории рассказывал этот малый. Разумеется, внешне он ей сочувствовал, возможно, он сочувствовал ей и в действительности, вот только все это перекрывалось счастливой мыслишкой о том, что подобное случилось не с ним. Это было настолько ощутимо, что у меня невольно возникло желание слегка его пошевелить.
      – Ну и что тут странного? – спрашиваю я, когда он, наконец, заканчивает.
      – Она же повесилась! – говорит он так, как будто я этого еще не понял.
      – И правильно сделала! – отвечаю этому чудику. – Она, между прочим, этим своим рывком похерила их депорт. Другими словами, трахнула «иммигрэйшен». Молодец дивчина! Встретишься с ней, передай от меня привет.
      – Ты что говоришь?! – ошарашенно реагирует чудик.
      – Кстати, тебе тоже светит депорт! – продолжаю я наезжать. – Так что готовь удавку – это лучше, чем возвращаться туда, откуда тебя выперли большой метлой. Как я слышал, это жинка тебя отшурупила? – Последнее я выдумываю с ходу, дабы достать его побольнее.
      Мгновенно окрысившись, он говорит мне какую-то гадость, в ответ получает две, тут же возвращает три, после чего, крепко взяв его за локоточек, я предлагаю отойти подальше и маленько с ним помахаться, точно зная, что на это он не подпишется. Ведь наши эмигрантики до получения статуса ужасно боятся загреметь в полицию, ибо стоит испачкать свой файл, хотя бы самой ничтожной картинкой, то статуса не видать, как своих ушей. Я это давно уже вычислил, чем частенько их шантажирую, когда они сильно меня «допекают». И этот тоже, решив за благо со мной не связываться, закрывает хлебало и убирается восвояси.
      Случай с Ольгой, в общем-то, очень редкий. Эмиграция чем-то подобна тюрьме, где сильный становится еще сильнее, а слабый быстро ломается. Так что сломанных человечков здесь больше, чем окурочков под ногами, но вот только в жмуров они не играют. В основном, их истерики ограничиваются намеками на суицид, иногда откровенными обещаниями и совсем уже редко попытками, разумеется, неудачными. Но Ольга не блефанула, чем очень сильно обескуражила окружающих, которые еще долго будут муссировать этот случай, выстраивая множество версий и наворачивая кучу сплетен. И, конечно, не понимая, что, скорее всего, эта очень одинокая душа просто выбрала самый короткий путь.
      Вернувшись к себе, я продолжаю размышлять об Ольге, и мне почему-то думается, что окажись я с ней рядом в тот самый момент, ничего бы и не случилось. Я бы точно нашел слова, способные ее спасти. Но я бы и оказался рядом, кабы ей было дано спасение. Такой вот замкнутый круг.
      Впрочем, уже очень скоро я забываю об этой картиночке и, упав на обычное место, начинаю созерцать потолок. Свое чудесное небо, откуда глядят на меня в упор мои замечательные шестнадцать тонн...