Так для меня началась эмиграция. Началась с Польши. Я выбрал ее, как промежуточный вариант, дабы слегка приподняться в цвете для освоения остальной Европы, вслед за которой мне мыслилась Африка, конкретно ЮАР, ибо с детства ощущал в себе жуткую тягу к профессии надсмотрщика на плантациях. После Йоханнесбурга я намеревался добраться до Южной Америки, в частности, до Аргентины, куда меня однажды уже отправили. Дальше – Австралия, Новая Зеландия, затем непременно Бермуды, а под завязку Таити, где я и задумал закончить свои скитания. Короче, понятно, какой у меня был настрой в те двое томительно длинных суток, ушедших только на то, чтобы проползти эти несчастные триста белорусских метров, отделявших меня от Польши…

      Около месяца у меня и двух ребятишек, прихваченных в качестве нижних, ушло на пробивку Варшавы. И в оконцовке я четко въехал, что если и есть в этой Польше место, где человеку без нормального стартняка можно быстро поднять лавэ, так это Корона. Вот в нее я и вошел, как нож в масло, без всяких серьезных эксцессов.
      Но сначала я должен рассказать об этом самом крупном восточно-европейском рынке, сооруженном в центре Варшавы на базе нефункционирующего стадиона в августе 91-го (то есть, месяца за три до моего пришествия), последний ярус которого, где, в основном, и делался русский «бизнес», был наречен Короной.
      Корона – явление уникальное и забавное. Но таким оно было для нас. А для заезжих лохов то было местом сплошных утрат и глубоких разочарований. Но, будучи челноками, они были невольно к нему привязаны, ибо избавиться быстро от своих хреновин можно было лишь на Короне, где все продавалось на бешеной скорости, ну, из того, что вообще продавалось. Не считая блошиных, в Варшаве имелось еще три рынка – «Ружик», «Хала-Маремонт» и «Банаха», но оборот там был очень умеренный, и это никак не устраивало челноков, ведь каждый лишний день проживания в Пшекии уменьшал их и без того небольшую «добычу».
      Жизнь на Короне начиналась с шести утра. Первыми, как только наши коммерсилы занимали свои места, появлялись воры. Только они, не считая катал, и представляли польскую братию в этом непрерывно бурлящем котле. Ну, а весь прочий пиратский промысел падал на плечи совейских хлопчиков – на тот момент, в основном, украинских.
      Воры налетали на жертву стаей, наперебой говорящей на не очень понятном ей языке и желающей скупить чуть ли не весь товар. Возрадовавшийся челнок начинал лихорадочно суетиться, демонстрируя вывезенный дефицит, который он с такими мучениями выискивал в родных пенатах. Причем все это происходило в окружении напирающих отовсюду панов, шелестящих под носом пенёнзами (деньгами). Потом, так ничего и не купив, ворюги откатывались от лоха, который вдруг обнаруживал, что существенная часть товара прямо-таки испарилась. Так он загонялся в первую стадию остервенения.
      Впрочем, из этого состояния его быстро выбивали возглавляемые Лаферой нежинцы, уже всю Корону поставившие на бабки. Эти ребятишки с очень значительной конфигурацией действовали на челнока, как контрастный душ. Он мгновенно забывал о недавних утратах и думал уже только о том, как разгрузиться по минимуму, да по максимуму уберечься. «Эмиссары» Лаферы появлялись обычно часам к десяти, когда челноку, уже удавалось расторговаться на сотку баксов, которой он и лишался с разгона в обмен на разрешение спокойно торговать до вечера.
      Рэкетиры, верные своему слову, его действительно больше не потрошили, однако, спокойной жизни как-то не получалось, ибо после нежинских наезжал к уже сильно опечаленному челноку швартовались фалщики.
      Эти ничего не отнимали и, вообще, отличались хорошим прикидом и соответствующими манерами. Ну и покупали на несколько лимонов злотыми (200-300 баксов), возвращая челноку утраченную веру в окружающее его человечество, правда, до первой попытки конвертировать злотые в дольцы (баксы), когда он с ужасом узнавал, что подсунутые ему хрусты – всего лишь подделка, сфабрикованная на цветном ксероксе. Случалось и так, что лохов с такими бумажками перепроваживали в полицию, где для них начинался новый этап их очень нелегкого бизнеса. Но чаще всего меняльные конторы просто посылали их на хер с этими чудесными фантиками.
      Понятно, в какую кондицию залетал терпила после такого открытия. Он уже проклинал и себя, и Польшу и, вероятно, зануду-жинку, подписавшую его на этот вояж ради настоятельной необходимости в повышении уровня жизни, доведенного до последней крайности.
      Однако, фантиками дело не ограничивалось. Где-то часам к двум челнок, пребывающий в легком затмении, частенько попадался, вернее, сам и запрыгивал в очередной лохотрон, которых на Короне было более, чем достаточно. Причем все постановки отличались исключительной оригинальностью, вследствие чего разгон лохов продолжался с утра и до вечера.
      Последняя основная постановка называлась телецветом и была самой изящной и чистой, ибо челнока разводили на его встречном желании подняться за счет другого.
      Представим такую картиночку – вы (это, конечно, условно), уже скинувший все ходовое, торчите на Короне, нахлобученный всяким хламом, привезенным из Белибердинска. В основном – сковородками, чайниками и утюгами, которые с учетом их количества, тянут баксов на двести. А поскольку из-за случившихся ранее казусов ваш наличман существенно ниже планируемого, то эту туфту вам непременно следует сбыть, хотя бы за полцены. Но процесс реализации «сковородок» уже через пару часов доводит вас до такого края, что даже рэкетиры и фалщики вам начинают нравиться больше, чем постоянно подходящие и почти ничего не покупающие паны. Причем каждый, вцепившись в какую-нибудь сковороду, обязательно спросит: «А цо то ест?», на что вам в сотый раз придется объяснять, что это не пылесос. «А-га-а!!!» (в исполнении пшеков это неподражаемо), – врубится пан и тут же выскажет мнение, что она какая-то не натуральная и, скорее всего, подделка. Например, кастрюля, закосившая под сковороду. С этим сразу согласится подоспевший к базару другой пан, и между ними завяжется дискуссия на тему соответствия вашего товара мировым стандартам, то бишь, польским, пока в дело не встрянет какая-нибудь пани. Не вникая в подробности, она с разгона заявит, что эти русские вечно хотят их пошукать (обмануть). В течение всей этой клоунады они будут задавать вам вопросы типа – «Почему вы хотите ее продать?», «С какого города вы ее привезли?», «Сколько она стоит в России?», «А не лучше ли вам оставить ее для себя, раз она такая хорошая?», «А почему вы такой злой?»… В конце они все-таки спросят: «Иле то коштует?» (Сколько это стоит?), и когда вы назовете им цену, существенно ниже рыночной, они сделают такие глаза, как будто вы задумали их ограбить, а затем начнут торговаться до потери пульса, в процессе чего вы будете с трудом себя сдерживать, чтобы не замочить одного из них этой долбаной сковородой. Правда, время от времени вы все же будете избавляться от своих хреновин и, значит, слегка разживаться цветом. Однако, вам уже будет на все плевать – лишь бы побыстрее отвинтиться от этой проклятой Польши.
      Все это и есть фон, несказанно благоприятный для телецвета, и в тот момент, когда ликвидация «белибердинска» начнет подходить к концу, рядом с вами окажется очень хорошая девочка, говорящая, как и вы, на русском, и которой, как самой родной душе, захочется исповедаться. Добавим, что глаза у этой малышки будут обязательно монастырскими, и надо быть очень большим подонком или обладать не имеющимся у вас опытом, чтобы усомниться в их чистоте. И эта «монастырская» крошка станет вас очень сочувственно слушать, а заодно и рассказывать, как и она в свое время настрадалась от этих панов с утюгами и сковородками. Но опыт у нее уже есть и теперь она знает, на чем конкретно можно подняться в Польше. Это конкретное выражается в каких-нибудь диковинных микродеталях, которые она собирается загонять по десять дольцев за штуку, чем страшно вас умиляет. Вы-то уже знаете, насколько тяжело продаются и более солидные хреновины. Но как ни странно, минут через десять к ней подгребает какой-нибудь пан и после обычного торга отстегивает полтинник баксов за эти дурацкие элементики. Понятно, что этот пшек – наш доморощенный хлопчик, работающей на подрисовке. Через некоторое время объявляется новый «пан», который после еще более яростного торга, забирает штук сорок этих фитюлек, но с учетом оптового количества уже не по десять, а, скажем, по девять баксов. Вы начинаете молча завидовать «монастырю» и злиться на себя за свою бестолковость, ибо вот он – настоящий бизнес, и оказывается, пшеки вполне нормальные покупатели, если товар в порядке. Вам станет крайне любопытно, в чем суть этих крошечных элементов, и самое главное, где их можно достать. В ответ вы услышите ладную байку о каком-нибудь оборонном заводе, но каком конкретно, вам, разумеется, не сообщат, и это вас не смутит. Ну какой же нормальный станет засвечивать свой «Клондайк»? А вот о предназначении самого товара дивчина начирикает вам целый роман из жизни земных деталек. Потом она обязательно посмотрит на часы, так как ей уже пора собираться на вокзал, дабы поспеть на электричку до Бреста, ну а затем попросит вас присмотреть за ее хозяйством, пока она не обменяет злотые на дольцы. Вы, разумеется, согласитесь, после чего очень скоро к вам причалит совершенно шикарный «пан» с предложением скупить все остающиеся чудо-детали по восемь дольцев. Решить этот вопрос самостоятельно вы, конечно, не можете, о чем и скажете пану, предложив ему подождать. Но у шибко крутого пшека абсолютно нет времени ждать и он, обещав вернуться ровно через два часа, отстегнет вам лимон злотыми, потребовав при этом, чтобы вы убрали товар с «витрины», что и делается обычно после получения задатка. Когда дивчина вернется, вы, как честный человек, передадите ей этот лимон с соответствующими пояснениями. Здесь возникает «неразрешимая» ситуация, ибо ее электричка отходит раньше назначенного паном времени. Дальнейшее зависит от чистоты, с которой она сработает, а также от степени вашей жадности в сочетании с «сообразительностью». Но если вы тугодум, она сама вам предложит обоюдовыгодный вариант – купить у нее этот золотоносный товар, к примеру, за полцены, потому как пана ей не дождаться, а везти его обратно, естественно, не с руки. Вариант соблазнительный, ибо за какой-нибудь час вам очищается баксов двести при вложении приблизительно такой же суммы, которая к этому моменту у вас уже, вроде, имеется. (А если бы не имелась, то девочка, своевременно это вычислив, давно бы от вас отстегнулась и причалила к тому, у кого она есть). Вот он – счастливый случай, позволяющий одним ударом восполнить значительную часть потерь, и с большой вероятностью вы подписываетесь на постановку. Затем, оставшись без девочки и без дольцев, застываете в сладостном ожидании предполагаемого подъема. Надо только дождаться крутого пана, после чего в свой замечательный Белибердинск вы сможете вернуться уже не отжатым лохом, а этаким быстро ориентирующимся коммерсилой. Вот только пана вам не дождаться, сколько бы вы там не стояли. Продолжая тешить себя спасительной мыслью о том, что с ним что-то случилось – ну, например, его так не вовремя арестовали – вы в последней надежде выставите свой товарчик и начнете объявлять подходящим пшекам известную вам цену. Но последние, даже не цотоеская, будут просто от вас шарахаться, глубоко пораженные такой неслыханной наглостью. Здесь вы непременно вспомните, как бойко и лихо ваша «подружка» отшивала всех этих панов, не считая их серьезными покупателями, и как вы замечательно восторгались этой ее деловитостью. И когда вы все это вспомните и окончательно въедете в схему, у вас останется только одно желание – найти эту сучку и порвать ее на куски, чего, разумеется, делать не стоит, так как за этими монастырскими крошками стоят еще более монастырские мальчики, с которыми лучше вам не встречаться.
      Это и есть игра под названием «телецвет», подобных которой на Короне было немерено – «гренки», «самокрутки», «зинь-зинь» и многое другое, не считая веселой команды клофелинщиц, на которых попадались особенно прыткие хлопчики с достаточно крупной капустой. Работая под путан, эти ладно скроенные прошмандовки искусно крутили динамо, и после первой же рюмки заряженной клафом парниша стремительно уходил в осадок, а, пробудившись, обнаруживал себя разведенным под самый ноль. Этим я тоже не советую устремляться на поиски своих обидчиц.
      На Короне работали и обычные проститутки, которые за десять баксов вафлились внизу стадиона (с его внутренней стороны), где кроме сеансов французской любви временами лечили проштрафившихся лохов.
      Вот с этой Короны и начиналось мое «восхождение» в Польше. И не только потому, что мне, пришедшему издалека, лишь там и можно было побыстрому поднять лавэ. Была и другая, не менее важная причина – Корона, как и все последующее, настолько не прилагалась к моей прежней жизни, что именно в этом и была надежда резко от нее оторваться. Точнее, от самого себя.

      На первом этапе мне требовалось прочно осесть на Короне, все русское «население» которой делилось на рэкетиров, перекупщиков, постановщиков и постоянно прибывающих челноков. Короной заправляли нежинцы, и на бабки они поставили не только лохов, но и ребятишек, промышлявших контрабандой, в качестве которой выступали сигареты, снайперские прицелы, астраханская икра и все остальное, что оптом скупалось у челноков и переправлялось затем на Запад, чаще всего в Германию.
      До нас на контрабанде работало несколько «крутых» команд, не подпускавших пришельцев к этому не самому хилому бизнесу, и исправно отстегивавших рэкетирам. Прикинув их средний подъем – на тот момент меня вполне устраивающий – я решил их для начала слегка отодвинуть, а в дальнейшем и, вообще, убрать с Короны.
      В качестве плацдарма я выбрал 14-й сектор, слева от которого катали поляки с минчанами (в наперстки), а справа пустовала площадка, венчающая нескончаемо длинную лестницу, по которой челночная публика дошагивала до Короны. Этот сектор был центровым, ибо именно к нему причаливали наиболее «упитанные» челноки. Его мы оккупировали очень лихо, отодвинув влево постоянно работавшую там команду и заблокировавшись справа подогнанной на Корону волжанкой.
      Отодвинутые «контрабандисты» попытались поднять хай, но после того, как Маргон и Кок обещали их сжечь живьем, а полученный прах рассеять по ветру, сразу же угомонились. Но не потому, что смирились, а потому, что посчитали самым разумным доложить обо всем Лафере, справедливо считая, что если он их крышует, то ему и следует наехать на «беспредельщиков».
      К тому, что должно было последовать дальше, я был готов, тем паче, что не собирался отстегивать нежинцам ни одного злотого. Еще раньше я законтачил с «Ружиком» (самым старым варшавским рынком), где можно купить все, начиная с золота, брюлликов, марок и дольцев, как настоящих, так и умело отшлепанных, и кончая волынами и калашами. Там, перед «походом» на Корону я и обзавелся «береттой», с которой чувствовал себя спокойнее перед неизбежным разбором с лаферовцами, что случилось уже на следующий день после нашей оккупации 14-го сектора.
      Часам к двум, когда Корона слегка опустела, к нашей точке подгребают пять торпедистов из нежинской группировки. Наезд начинается по классической схеме с вопроса: «Какой подъем и кому мы платим?»
      – Подъем нормальный, – отвечаю изумительно наглым голосом. – А плачу я девочкам, которых трахаю. А бывает, и не плачу.
      Такого хамства и демонстрации спокойствия этот причаливший к нам рэкетила, очевидно, не ожидал. Да и как ожидать, когда у всех остальных при одном их появлении подскакивало давление, отчего и проблем с отстежкой у них доселе не возникало. Но не та у меня была жизнь, чтобы затрепетать перед этими, в сущности, еще несмышленышами, за чьими пудовыми кулаками и отутюженными хлебальниками ни хрена не стояло, окромя господина Лаферы. Детсад, школа, приблатненные тусовки в городе Нежине и, наконец, переброска на Корону, где каждый из них ощутил себя Аль Капонэ. Вот и все их прошлое, на которое плевать я хотел с горы, скажем точнее – с Короны, потому и ответил с таким нестерпимым хамством, чем сразу вогнал рэкетилу в проблему, ибо любое отклонение от схемы слишком мучительно для их не самых крутых извилин. Далее мне следовало сыграть на опережении, чтобы исключить возможность цепной реакции, когда эти хлопчики сработали бы на автомате.
      – Короче, расклад такой, – бросаю я нежинцу, отходя к ограде и тем самым увлекая его за собой. – Я никогда никому не платил и, значит, платить не буду. Мне не лавэшки жалко – мне это западло! – Я достаю из карманчика стольник баксов и рву его на кусочки. – Видишь, как я люблю хрусты?
      – А ты не боишься, – открывается он со злобой, – что мы твой бизнес отправим к гребаной матери?
      – Это вы можете, только на этом ничего не кончится. Я думаю, что и начать лучше с другого. Зачем напрягать моих и твоих ребятишек? Мы можем просто спуститься вниз и решить наши проблемы без нижних. – В этот момент моя куртка распахивается, и «беретта» наглядно засвечивается перед нежинцем. – У тебя есть ствол, у меня тоже, не хочешь по-белому, пошли мочиться, если, конечно, тебе не слабо. А я и на это готов, потому как после крыток и зон (зоны я добавил для большего понта) отстегивать отступные, и, значит, катить за лоха, мне действительно западло. А западло, братан – это не телку пялить через три гондона, а, например, раскурочить чужую пайку в какой-нибудь правильной хате… Например, бутырской, где я когда-то гонял шнырей и устраивал разморозки (еще одна лажа), о чем, конечно, в Нежине никто не слышал… – Я все больше и больше накатываю феней, с которой этот юный рэкетила навряд ли знаком конкретно, и она его напрягает. – …Так что, если не хочешь нормально перетереть, давай-ка спустимся вниз и почирикаем на стволах. Мне это не впервой (снова лажа), а у тебя, как я понял, ствол для того, чтобы кошмарить местных лошков. Ну что, поехали?
      Я смотрю ему прямо в глаза и взгляд у меня плохой. Хуже и не бывает. В каждом сидит крыса и эта крыса все чувствует, особенно по глазам. Ну и нежинец тоже просек, что это не голый понт. А я ведь действительно тогда не гнал, и подпишись он на «нижние трибуны», я бы, верняк, его замочил, потому как давно для себя решил, что так просто, как последний лох, с Короны не отвалю. Что будет дальше, после того, как я погашу этого нежинского рэкетилу, меня волновало не больше, чем город Нежин. Скажем так – я жил исключительно сегодняшним днем, у меня не было прошлого, не было будущего, по крайней мере, я плохо его представлял, и потому был готов на все. И к этой готовности примешивался какой-то бурлящий во мне задор – этакий беспредельчик, который настолько ясно читался в моих глазах, что нежинец это почуял и, как следствие, забуксовал. Вообще, ребятки, все на свете побеждается глазами. И проигрывается тоже. Сильнее тот, у кого сильнее глаза, а все прочее декорация.
      Видя, что нежинец готов отступить, но только не знает, как сделать это достойно, я, не мешкая, иду навстречу:
      – Замяли, братка! Не хер волкам валить друг друга, когда лохов вокруг нас немерено. А потом, у меня предложение…
      Затем я очень доходчиво и в совершенно другом ключе излагаю преимущества предлагаемого варианта, тщательно обдуманные мной заранее. В принципе, прямо с них и можно было начать базар с лаферовцами, но это противоречило моей давно устоявшейся системе, согласно которой – сначала резкая демонстрация силы и только потом полюбовное соглашение, ибо никогда не верил ни в какие пакты, не подкрепленные реальной силой, или хотя бы ее имитацией.
      Расстаемся мы на том, что мое предложение будет доложено Лафере, после чего и решим до конца, как нам далее жить-поживать.
      Когда они исчезают, Кок, находившийся в большем напряжении, чем Маргон, начинает прояснять ситуацию.
      – Ну и чем же все это кончится? – вопрошает он озабоченно.
      – Четвертым концертом Чайковского.
      – Я серьезно!
      – А сам-то что думаешь?
      – А хрен их знает, что они там решат – эти нежинские отморозки.
      – Ошибаешься, Кок – это не отморозки. Настоящих отморозков ты еще не видел. Они бы разнесли нас за две минуты. А это просто слегка приблатненные хлопчики, которым нравится прессовать лохов и сбивать с них капусту. И как ты заметил за эти дни, беспределом они не грешат, и, значит, все будет чики-чики.
      – А как они будут это терпеть? – не унимается не в меру осторожный Кок.
      – Что именно?
      – Что мы не будем платить, когда все остальные платят.
      – При желании они эту проблему решат очень просто. Платят-то ведь чужие. А мы для них станем своими, и на этом базар закончится. А если кто-нибудь из коммерсил не врубится в схему, они ему доходчиво объяснят, да и мы под завязку добавим. Так что, с очень большой вероятностью, все у нас устаканится.
      Выгода в предложенном мной варианте для них, безусловно, имелась, ибо, решив проблемы с дамиссами (охраной рынка) и местными полицаями, которым нежинцы исправно максали, они все же не могли чувствовать себя совершенно свободно из-за неожиданно появляющихся «гренадеров» (сотрудников центрального отделения полиции). И им, конечно, было с руки иметь на Короне легальную точку, куда они могли бы стремительно скидывать палево, что и было предложено мной в качестве одного из условий. Как ни странно, но подобного прикрытия на Короне у них не имелось, как и какого-либо аналога штаб-квартиры, куда бы могла стекаться вся текущая информация, что было крайне важно в режиме постоянно меняющейся ситуации. Я также подкинул им несколько оригинальных идей по теме усовершенствования процесса разгона лохов (с нашим небольшим соучастием в деле, не уменьшающим их подъема), оказавшихся впоследствии весьма эффективными. И все это с одной стороны, с другой же, они четко въехали, что без большого шума с Короны нас не убрать. Ну, а устраивать свару, да скорее всего с перестрелкой (о чем наглядно свидетельствовал засвеченный мною ствол), им, разумеется, было хлопотно, ибо не так уж и крепко они стояли, чтобы здесь – на чужбине – позволить себе мочилово. Потому я и был уверен почти на сто, что подсунутая им конвенция будет подписана г-ном Лаферой и запущена в оборот. И, как выяснилось, не ошибся – уже на следующее утро нежинцы снова ко мне подгребли, и мы очень нормально перетерли схему предстоящего нам сотрудничества. Затем, в знак достигнутого соглашения, оприходовали пару бутылок ханки, после которой лаферовский «звеньевой» уже, как лучшего кореша, попросил меня рассказать ему о Бутырке. (Оказалось, что ребятишки из Нежина слышали об этой самой знаменитой в Союзе крытке). И я, конечно, ему рассказал, вспомнив по ходу несколько ярких картиночек, чем окончательно расположил к себе подрастающее поколение.
      С этого дня отношения с нежинцами стали развиваться на чудесной скорости, и наше сотрудничество оказалось действительно взаимовыгодным. Однако, в первые месяцы я продолжал просчитывать миллиметры, так как ладить с рэкетирами еще не означало стоять крепко. И только в феврале 92-го, когда с лаферовцами мы уже столько накуролесили, что ни о каком возвратном движении и речи быть не могло, а параллельно с этим я и сам законтачил с дамиссами и полицаями, процесс закрепления на Короне был полностью завершен, и я уже мог позволить себе расслабиться.

      Витото – девочка из Полтавы – стала первой моей картиночкой в Польше по части амурного расслабления. К тому же единственной, стоящей упоминания, не считая одной на редкость забавной пани, ибо все остальное – особенно в последние месяцы жития в Варшаве – напоминало сплошное свинство.
      Витото нарисовалась в конце февраля, в составе полтавской команды «коробейников», на которых в первое же утро наехали нежинцы, объявив им сумму, процентов на семьдесят убивающую коммерческий смысл их вояжа в Варшаву. Я наблюдал за этим наездом, так как полтавские лохи расположились недалеко от нас, и видел, как они судорожно захлопали крыльями, после того, как рэкетиры, установив им срок оплаты, двинули дальше нарезать круги. Витото мне понравилась, и я сразу же после наезда отправил Маргона пригласить ее ко мне на «добже».
      – Ну что, дивчина! – начинаю весело, как только полтавская крошка оказывается передо мной. – Как я понял, братва поставила вас на бабки. Так?
      – А вы что, тоже с ними? – довольно испуганно вопрошает девочка, силясь понять, зачем я ее пригласил.
      – Да нет, солнышко, я не с ними. Я сам по себе. Просто наехавшие на вас ребятишки временами ко мне прислушиваются. Вот я и думаю, стоит ли вас отмазывать, али не стоит.
      – Это серьезно? – спрашивает она с пробудившейся надеждой и некоторым подозрением, ибо прекрасно понимает, что за все надо платить.
      – Абсолютно! Кстати, как называют тебя папа с мамой?
      – Вита… А зачем вам нужно нам помогать?
      Вопрос резонный, и она очевидно опасается, что взамен я потребую чего-нибудь невозможного. При этом по-прежнему обращается ко мне на вы, дабы сохранить дистанцию.
      – Значит, так, Витончик! – поясняю менторским голосом. – Помогать ближним – мое призвание. Так что сильно не напрягайся и не думай ни о чем плохом. Просто, когда убедишься, что рэкетиры от вас отъехали, приходи ко мне на пару минуток – у меня есть одно предложение, исключительно деловое. Лады?
      – Хорошо! – соглашается девочка, сразу расслабившись.
      – Вот и чудненько! – добавляю я. – А, кстати, кто этот длинный малый, что светился рядом с тобой?
      – Это Сережа, – она опять слегка напрягается.
      – Я понимаю, что не Аркаша. Ну, а кто конкретно этот Сережа? Или это полтавская тайна?
      – Муж! – выдыхает Витончик с явной тревогой в голосе.
      – Я так и думал, – роняю небрежно, дабы сразу ее разрядить. – Лады, возвращайся к своим «подельникам» и сообщи им счастливую весть, за которую я отвечаю.
      Девочка так и делает, но «подельники» явно не верят в обещанное спасение, что заметно по их мордашкам, остающимся столь же унылыми. Однако, они ошибаются, ибо, когда часа через два бригада Бурбона возвращается за лавэ, я, тут же оказавшись рядом, отвожу его в сторону и после небольшого базарчика последний дает отбой, и рэкетиры оставляют Полтаву в покое. А буквально через минуту Витончик на радостях прискакивает ко мне, чтобы выразить свою благодарность, а заодно и выведать суть моего предложения – исключительно делового.
      – Промчались! Мне это было несложно, – закрываю я первую тему. – А теперь скажи, дружочек, сколько вы с Сержиком поднимете на этой ходке?
      – Долларов сто! – отвечает «дружочек» и добавляет, почувствовав, насколько эта цифра представляется мне смешной. – Но для Полтавы это большие деньги.
      – Не сомневаюсь! – говорю я, развеселившись. – Это и для Лас-Вегаса не мелочовка. Но есть и другой вариант. Как я понял, завтра вы отбываете в свои пенаты и правильно делаете. Ну, а где-нибудь через недельку ты можешь вернуться сюда по новой, но, разумеется, уже без Сержика. Во-первых, он неважно смотрится на Короне, а потом, нельзя оставлять Полтаву без своей главной достопримечательности… – Ей явно не нравится, как я чмарю ее благоверного, но она меня не тормозит.
      – На сегодняшний день, – продолжаю я, – в моей варшавской хибаре не хватает хозяйки, и вот эту вакансию я и предлагаю тебе занять на пару недель, не больше. На больше меня не хватит, да и Сержик твой может не выдержать. А после нашего междусобойчика, – я наклоняюсь к ней близко, едва удерживаясь от какой-нибудь милой шалости, – а он тебе точно понравится, ты вернешься в Полтаву с лавэшками, которые тебе и Сержику покажутся баснословными, с учетом того, что сто баксов – большие деньги. Ну как, годится?
      – Это что, условие? – спрашивает она, но несмотря на некоторую жестковатость фразы, мое предложение ее не шокирует.
      – Ни в коем случае, это только лишь предложение. И если, к примеру, ты все еще любишь мужа – ну предположим такое чудесное – то я его сразу снимаю. Однако, при таком раскладе о Короне вам лучше забыть, ибо мое призвание помогать ближним не распространяется на любящих жен. Разумешь, кохана?
      – Все ясно… – отвечает Витончик, поднимаясь со стульчика, любезно предложенного ей Маргоном. – Я подумаю.
      – Только не слишком долго, – завершаю я наш «сходняк». – Я ведь, дружочек, быстро все забываю.
      И я действительно уже очень скоро забыл об этой дивчине, что не удивительно с учетом того ералаша, ежедневно творящегося на Короне. И когда, где-то через неделю она все-таки возвращается и, конечно, уже без Сержа, это становится для меня неожиданным.
      С этого дня Витончик поселяется в наших трехкомнатных апартаментах на улице Станислава Миколайчука, и должен признать, что с ее появлением в хате стало явно уютнее и светлее.
      В первый же вечер я переиначил ее в Витото, как только узнал о существовании в Полтаве трехлетнего сына Антошки, называемого ею – Антото. Нормальное она придумала ему погоняло, что я сразу занес ей в актив.
      У Витото была красивая фигурка, пушистые каштановые волосы, очень смазливое личико, и всей своей сутью она напоминала звенящую струнку.
      Рисуя вам эту девочку, я вспомнил знакомого, который как-то рассказал мне об одной дивчине, да так замечательно, что это прочно осело в памяти. «Представляешь! – говорил он грустно. – Познакомился недавно с одной классной биксой. Мордашка – прелесть, фигурка – улет, и вся звенит! Понимаешь, звенит! И всю ночь звенела. Ну, думаю, все – любовь! А просыпаюсь утром, тыкаю пальчиком влево и обнаруживаю хомячка. Ночью – струна, а утром – уже хомячок! Не жизнь, а сплошной обман…»
      Но Витото и по утрам была в полном порядке, что, между прочим, для женщины очень большая редкость. Однако, главной прелестью моей новой подружки были ее огромные зеленые глаза. Никогда раньше я не встречал таких очаровательно лживых глаз, как у этой девочки из Полтавы. И сама она была потрясающая лгунишка. Причем врала без всякого умысла – по какой-то неистребимой потребности гнать пургу. И чаще всего совершенно по-детски, отчего попадалась на каждой лжи, в чем, правда, была и моя заслуга, ибо чутье на туфту, как и у всех постановщиков, у меня развито до предела.
      Наши ежедневные игры под названием «Поймать лгуна» завязались в первый же вечер, едва мы с ней кончили трахаться.
      – Слушай, – подъезжаю я к ней от элементарного любопытства, – а кто у тебя родители?
      – Папа – генерал… – начинает Витото таким важным голосом, что я чуть было не грохаюсь с люли.
      – Мой папа был папа был па генерал, тогда еще не говорящий… – вспоминаю Высоцкого с незначительной модификацией.
      – Ты что, не веришь?! – она вроде обижается, но очень неубедительно.
      – Да что ты, малышка! Как можно тебе не верить, тем паче, что мама у тебя – академик, бабушка – бывший гроссмейстер, а дедушка – балетмейстер. Правильно?
      – Но мой папа действительно генерал… Ну, честное слово! – сопротивляется малышка, уже сама едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.
      – Подумай хорошенько, может быть, все же полковник, что, кстати, тоже большая редкость.
      Маленько подумав, она подписывается на полковника, а еще через пару «шлепков» мы скатываемся до майора. Дальше я ее не третировал.
      При каждой лжи она делала такие большие глаза и так честно говорила «честно!», что надо было быть очень большой свиньей, чтобы усомниться в ее словах. Вот и пришлось мне волей-неволей исполнять роль той самой большой свиньи, и я не сказал бы, что она мне не подходила.
      – Хорошо! – начинаю с другого фланга. – Ну, а чем занимается Серж?
      – Он пишет музыку! – тут же навешивает Витото.
      – Симфоническую? – интересуюсь я крайне сдержанно.
      – Нет, – тяжко вздыхает лгунишка. – Пока только эстрадную, но у него это здорово получается.
      – И его, разумеется, еще не признали?
      – Почему?! – Витото само удивление. – У него уже вышла пластинка.
      – Под названием «Оранжевый туман» или «И снится мне не шепот Енисея». Так?
      – Ну почему ты ни во что не веришь?!
      – Почему не верю? Верю! Тем паче, что и у меня в прошлую пятницу вышла пластинка с ранними опусами. Я назвал ее – «Оставь свои мечты в сортире, когда являешься ко мне!», и посвятил прекрасной половине окружающего меня человечества. Так что в пластинки я верю и в мужей композиторов тоже, если ты, конечно, опять меня не обманываешь. Но ты же не обманываешь, верно?
      – Не обманываю! – роняет она уже не так уверенно.
      – Точно?
      – Точно!
      – Совсем точно? – Моя улыбочка становится нестерпимой, и Витото, которую в решающие моменты неизменно подводит лицо, не выдерживает и смеется:
      – Ладно, я пошутила! Пластинка у него еще не вышла, но он, действительно, пишет музыку.
      – Не надо! Не надо, крошка, обманывать папу Бендера. Я даю тебе десять секунд, после чего ты мне скажешь, чем промышляет твой полтавский лох, пардон, муж, не считая его вылазок на Корону.
      Под нарастающим давлением моего тяжелого наглого взгляда Витото «раскалывается».
      – Он – архитектор! – заявляет она голосом урки, решившимся выскочить из отрицалова.
      – Значит, строитель светлого будущего. Ну, а в настоящем он что-нибудь проектирует?
      – Конечно! – чирикает Витото. – Кстати, недавно по его проекту в Полтаве построили водный стадион.
      – Да ну?!
      – Честно!
      – Да ну?!
      – Вот ты опять не веришь, хотя сейчас я тебя не обманываю!
      – Да ну?!
      – Как хочешь, можешь не верить! – она картинно надувает губки, что ей ужасно подходит.
      – Все понял, верю. Стало быть, у него имеется высшее образование. Правильно?
      – Естественно!
      – Тогда ответь мне, что он окончил? Быстро!
      – Университет! – с разгону брякает Витото и сразу же попадается.
      – Какой? Быстро!
      – Полтавский.
      – Все, приехали! В Полтаве нет, и не может быть университета. Так что ты опять просквозила.
      – Ну я, конечно, точно не помню, – отбивается девочка, – может, и институт. Разве это так важно?
      – А может, и техникум. Есть такой знаменитый полтавский техникум имени Тараса Корбюзье. Специально для рогоносцев!
      – Это ты о ком?
      – О Сержике. А о ком же еще? Или у тебя там целая куча мужей?
      – Пожалуйста, – просит Витото, печально опустив глаза, – не называй его так. Он не рогоносец.
      – Постараюсь. Однако, если ты здесь, то он все-таки рогоносец. Ну, ладно, все! Мне надоели генералы, композиторы и рогоносцы. Пора нам снова заняться делом. Давай, малышка, сделай дяде приятное.
      – Что ты имеешь в виду? – спрашивает малышка, хотя прекрасно все понимает.
      – Слушай! – замечаю, восторгаясь ее «наивностью». – Полтава вроде не на Камчатке, и, значит, понимать надо с первого раза.
      Но Витото упорно не хочет понять, что от нее требуется в данный момент. И это она демонстрирует своими совершенно непонимающими глазами. Но через несколько очень забавных минут, густо усыпанных ее неизменными «Честно!» и моими «Да ну?!», ей все же приходится меня осчастливить, ну и самой осчастливиться по ходу пьесы. Между прочим, очень французской, но это не Бомарше.
      Вот так проходило наше чудесное времечко. С утра, пока Витото хлопотала по хате, я пахал на Короне, а вечером в паузах между трахом и тем, что не Бомарше, она то и дело попадалась мне на какой-нибудь милой лжи. Ее огромные глаза напоминали зеленое поле с высокой травой, откуда непрерывно выскакивали зайчики-лгунишки, которых я, мгновенно схватив за ушки, выдергивал из глубины и отправлял в окошко. И уже через несколько дней вся наша улица превратилась в сплошной зайчатник, отчего проходящие мимо паны вопрошали друг друга с присущей им любознательностью: «А цо то ест?», потому как и зайцев, они, разумеется, тоже никогда не видели.
      Иногда, чтобы убедить меня в какой-нибудь новой лжи, чего ей почему-то страшно хотелось, она даже выдавливала из себя слезу, однако, очень не натурально. Эта девочка пришла без слез, что я также занес ей в актив.
      Уже на второй день я научил Витото курить, несмотря на ее жестокое сопротивление. Чтобы она не сильно кашляла, я покупал для нее сигаретки «Морэ» – длинные, черные и очень слабые. Собственно, никакие. Затягиваться она научилась довольно быстро, вот только делала это, особенно в начале, ужасно смешно и мило – вытянув губки и слегка запрокинув головку. Я и к травке, которой тогда мы порой забавлялись, хотел ее приобщить, вот только времени не хватило.
      Будучи украинкой, она умела готовить на редкость аппетитные блюда, чем постоянно восхищались Маргончик с Коком. Я же поглощал их с демонстративно унылым видом, что несказанно ее опечаливало и даже слегка раздражало. Но такая у меня привычка – я никогда не скажу «хорошо!», когда от меня этого явно ждут. А если вдруг и скажу, то сделаю это так, что лучше бы не говорил.
      Однажды, когда после ее роскошных куриных котлет мое лицо стало особенно кислым, Витото не выдержала:
      – Знаешь, Каренчик, я уже и не знаю, что тебе приготовить. Тебе ничего! не нравится…
      – Как ты сказала?! – я сразу же напрягаюсь, ибо терпеть не могу этих уменьшительно-усюсюкающих вариантов по отношению к своему имени. И вам советую – никогда не позволяйте своим подружкам уменьшать вас подобным образом. Сия дистанция должна быть ненарушаемой.
      – Что? – не понимает она моей странной для нее реакции.
      – Запомни, девочка! Если ты еще раз скажешь «Каренчик», тебе мандец. Я вырву твои ножки из попки и прицеплю их к Маргончику, ну, а Маргончика задницу пристегну к тебе. Представляешь, как вы здорово преобразитесь!
      Витото надувается, так как искренне считает, что не сказала ничего такого, из-за чего стоило поднимать хай. Впрочем, дуться долго она не могла и уже очень скоро мы с ней снова устроили охоту на зайцев.
      Правда, должен признать, что где-то через неделю она почти перестала гнать, вероятно, решив, что просто некрасиво и совершенно бессмысленно обманывать такого человека, как я. Не понимала, дурочка, что тем самым утрачивает свое самое чудесное качество.
      Моим ребятишкам она нравилась до охренения. Особенно Коку, который по многим признакам ухитрился в нее влюбиться, что для этого хлопчика было самым обычным делом. И то время, когда мы сидели за кухонным столом, было самым для него желанным, так как только тогда он мог находиться в непосредственной близости от предмета своих воздыханий. При этом всегда старался ей в чем-нибудь подсобить – то тарелки расставить, то посуду помыть, то полы надраить… Вообще, погоняло «Кок» он получил от меня из-за своих наклонностей к возне на кухне, чем и занимался ранее до пришествия полтавской крошки.

      Положенные две недели уже давно истекли, а Витото, напрочь забыв о муже и Антото, отчаливать не собиралась. Ну и я не спешил, хотя, познав ее досконально, стал к ней охладевать. Трудно сказать, сколько еще продолжался бы наш романчик, кабы в Варшаву не прибыл гонец с Полтавы – вечнозеленый Серж. Меня он, конечно, вычислил без труда, ибо прекрасно помнил, кто их отмазал от рэкетиров. Видок у него был крайне несчастный, как и у всех заброшенных рогоносцев, влюбленных в своих жен.
      – Вы не знаете, где Витуля? – спрашивает он, даже не поздоровавшись – исключительно от растерянности. Ну, а то, что этот фуцин называл свою жинку Витулей, вполне ему соответствовало.
      – А кто такая Витуля? – спрашиваю очень нагло.
      – Моя жена! – выдыхает Сержик, пытаясь тем самым продемонстрировать свои права.
      – Так бы и сказал. Эту девочку я знаю, а вот с Витулей еще не знаком. Ну и чего же ты хочешь?
      – Мне надо с ней поговорить, – отвечает он упавшим голосом.
      Оценив ситуацию и степень его потерянности, я принимаю решение от нее избавиться. Мне она, в общем-то, уже не нужна, а для этого кретина она похоже вся его жизнь. А потом, Антото – ему ведь тоже нужен мамашкин.
      – Лады, старина, – объявляю я потерпевшему. – Причаливай завтра в шесть к кафе «Ласточка». Там ты и получишь свою жинку, которая, кстати, не Витуля, а Витото. Ну все, до завтра.
      Серж испаряется в более лучшей кондиции, ибо у него появилась надежда вернуться в свое подкаблучное состояние, вне которого он глубоко несчастен.
      – Ты что, действительно, вернешь ее этому чмо? – спрашивает сильно озадаченный Кок, считая что мне следовало просто послать его на хер.
      – Непременно, Кок. Ты же видел его глаза. Такие бывают у раненного насмерть животного. Зачем мне брать на себя этот грех? Отче мне не простит. А потом, она и сама мне уже надоела, так что самое время депортировать ее в Полтаву…
      Коку мои рассуждения не кажутся убедительными и, судя по его некоторому замешательству, он был очень близок от какого-нибудь откровения, вроде: «Старик! Если она тебе надоела, отдай ее мне хотя бы на пару деньков. Я тебя очень-очень прошу…». Что-то такое точно крутилось в коковском черепочке, но, к счастью для него, не выплеснулось, а иначе в Белокаменной он оказался бы существенно раньше того момента, когда все-таки там оказался из-за своей неудачной попытки скоммуниздить из общака.
      Когда я сообщил Витото о том, что на Короне объявился несчастный Серж и что завтра ей придется к нему вернуться, она очень сильно расстроилась. Сначала из-за Сержа, которого неожиданно стала жалеть, а потом уже от предстоящего с ним воссоединения.
      А поближе к ночи, когда я ее уже основательно разморозил, и мы дважды словили дзэн, эта девочка меня озадачивает.
      – А что будет, если я останусь? – она это говорит, приподнявшись с подушки и уставившись на меня своими огромными зелеными глазами, особенно привлекательными под светом нашего маленького ночника.
      – Не понял! – Я тут же встаю и закуриваю сигарету.
      – Ну, ты хочешь, чтобы я осталась?
      – А как же Серж?
      – Перебьется! – как-то зло отвечает она, и я еще раз понимаю, насколько женщины более жестоки, чем мы.
      – Не перебьется! – говорю я резко. – Он сначала сопьется, а потом повесится. А скорее, наоборот. К тому же, есть еще Антото.
      – С Антото я бы что-нибудь придумала.
      – Нет, малыш, это плохая картиночка. А потом, в моей жизни нет места для чего-нибудь постоянного. Сегодня я здесь, а завтра в каком-нибудь Йоханнесбурге. И тебя за собой волочить не буду. Твоя жизнь – это Сержик и Антото, и потому я завтра отвезу тебя в «Ласточку», и на этом мы с тобой простимся. Нам было хорошо какое-то время, вот и надо закончить на этом «добже», пока оно не исчезло.
      – Это нечестно! – пищит Витото, не принимая мои аргументы. – Сначала ты к себе привязываешь, а потом прогоняешь, как какого-то котенка…
      – Все, проехали! – Я выключаю ночник и, повернувшись к малышке спиной, начинаю демонстративно спать. Но мне не спится, мне тоже немного грустно. Но не из-за предстоящего расставания с этой, в сущности, нормальной и милой девочкой, а из-за своей неспособности к чему-либо привязаться.
      «Наверное, – думал я, – рогоносцы очень счастливый народ, несмотря на их временами крайне несчастный вид. Их одиночество длится дотоле, доколе они одни. А рядом со своими женами, они пребывают в состоянии вечного кайфа. Вот гады…»
      На следующий день я доставил Витото до «Ласточки», минут за двадцать до назначенного времени, дабы не пересекаться с Сержиком и не выслушивать его излияний, или чего-нибудь в этом роде. Напоследок я тихонько поцеловал ее в губы и со словами: «Все нормально, малыш! Впереди у тебя целая жизнь!», простился с ней навсегда. Больше мы с ней не виделись, но я никогда не жалел о том, что так легко и спокойно вернул ее мужу. Я и вспоминал о ней очень редко, и тут же легко забывал, ибо болезнь моя носила другое имя и было в ней что-то от СПИДа – какой-то странный синдром сероглазоиммунного дефицита.

      После Витото наступил довольно длинный тайм-аут, не считая кратковременных случек с разного рода машерочками, порхающими под самым носом. А потом я плотно завязался с одной весьма комфортабельной пани, работавшей в магазинчике, где мы часто тогда отоваривались.
      Эту фемину я срисовал в середине 92-го, однако, не среагировал. Дел было выше крыши, да и телок на Короне и без нее хватало. Но позднее, когда Маргон отчалил в Москву, и в ожидании «сменщика» возникла пауза, я и подумал об этой пани, решив, что пришло уже время заняться ею вплотную. До этого я с ней только слегка флиртовал.
      На пани Барбару, окрещенную мною впоследствии Барби за длинные ресницы, изящество и компактность, я наехал с разгона и довольно забавным способом. Забавнее и не бывает. Пан Мариуш, хозяин того магазинчика, зная, что я работаю на Короне, считал меня одним из представителей русской мафии, о коей в Варшаве ходили легенды, наводящие ужас на не в меру впечатлительных пшеков. Естественно, что и Барби принимала меня за мафиоро, чем я и решил воспользоваться в намеченной постановке.
      В тот день я прихватил с Короны нескольких ребятишек с тачками, предварительно ознакомив их со сценарием, от которого они забалдели, а также упаковку искусственных гранат, внешне неотличимых от наших лимонок, а при запуске в эксплуатацию издающих такое шипение, что ему могла бы позавидовать любая африканская кобра. Эти игрушки нам привозили из Бундеса (Германии) знакомые хлопчики и мы частенько пугали ими разных хорошеньких девочек. К тому моменту я уже обзавелся «фордом», набирающим сотку за десять секунд и равивающим скорость до двухсот камэ. На этих колесах я и подлетаю к магазинчику Барби, через стеклянные витрины которого видно все, происходящее на улице. Торможу я так, что меня круто заносит, и Барби это, конечно, видит, как и то, что следом за мной и тоже на бешеной скорости появляются «опель» и две «бээмвэшки», из которых с дикими криками высыпает шесть ребятишек весьма подходящего вида. Ворвавшись в зал, я тут же обнажаю ствол и лихорадочно загоняю в него обойму. Потом перемахиваю через прилавок и оказываюсь рядом с Барби. В этот момент в магазинчик влетают русские «мафиоры», но, разумеется, без стволов. «Замочу, суки!!!» – кричу, направляя на них «беретту», и они останавливаются в центре зала. Моя пани, естественно, впадает в ужас, но то были еще цветочки. После короткой заминки «мафиоры» швыряют на пол гранаты, сорвав с них чеку. Затем они, естественно, испаряются, я же истошно ору: «Ложись!!!», хотя мог бы и не орать. Барби, врубившись, что вот сейчас мы взорвемся, стремительно падает на пол, а прямо на нее, так же стремительно падаю я и сразу прижимаю ее к себе, как прижимают женщину перед самой смертью. И эти несколько долгих секунд, наполненных ощущением неминуемого конца, сопровождаются жутким шипением, исходящим от наших «лимонок». Не знаю, о чем в той позиции думала Барби, я же был занят тем, что весьма обстоятельно шарил у нее под юбочкой, чего она, вероятно, даже не чувствовала. Не до того ей было, бедняжке, в эти ужасающие мгновения. Когда шипение прекращается, я очень бодро поднимаюсь с Барби и объявляю на весь магазинчик, что то была просто шутка. Там, кстати, присутствовали еще две продавщицы и они тоже нырнули вниз, как только все началось. Не стану передавать того, что наговорила мне Барби в унисон со своими подружками – думаю, и так понятно. Они ведь действительно посчитали, что им мандец. Кончилось тем, что мы с Барби все-таки помирились – да я бы и не наехал на нее так круто, кабы не был уверен в ее явной ко мне расположенности. Затем она торжественно объявила, что за эту свинскую шутку я обязан отвести ее в ресторацию, на что я сразу же подписался. С такой шмарой, как Барби, было не в падлу засветиться в «Мариоте», где, в основном, ошивалась братва с Короны.
      Так у нас и закрутился плотный романчик, продолжавшийся до тех пор, пока я выгодно от нее не избавился.
      Барби жила в просторной двухкомнатной хате на Иерузалимских аллеях, где мы чаще всего проводили время. Иногда она вытаскивала меня в какой-нибудь кабачок, а однажды мы даже прошвырнулись с ней в Краков на один денек. Она и в Гдыню пыталась меня заманить, но на побережье я не подписался. Слишком это было хлопотно, да и не мог я оставить Корону, которой тогда уже полностью заправлял, на столь длительный период.
      У Барби было несколько основных достоинств, главным из которых являлась ее потрясающая способность исполнять ламбаду. И не на какой-нибудь танцплощадке, а прямо на моем дружочке. При этом, она ухитрялась с него не соскакивать, несмотря на изумительные зигзаги, выписываемые ее на редкость упругим пардончиком. За такое искусство где-нибудь в Южной Америке ей бы безоговорочно присвоили титул «Мисс Ман-дада-93».
      Кончая, она всегда говорила: «Старче» (хватит), после чего едва не теряла сознание, оттого, что оргазм у этой малышки был очень конкретным и бурным, что мне тоже, конечно, нравилось.
      Другим достоинством Барби был ее польский шарм. В самом начале он действовал на меня почти так же, как в свое время эстонский, исходящий от девочки Ли. Этим шармом от Барби веяло на расстоянии, как и от многих полячек, не отягощенных земными думами. Правда, шарм – субстанция очень условная и не выдерживающая длительной эксплуатации, однако, в первые две-три недели она «шарманила» меня капитально.
      В этой польской дивчине мне нравилось и то, что она никогда не болтала о чуйствах. Тема любви была для нее закрыта. Ну, почти закрыта, насколько то было возможно при наших быстро развивающихся отношениях.
      Ко всему прочему, она была и весьма презентабельной, и я ее часто с собой прихватывал, когда пересекался с поляками по тем или иным делам. В отличие от наших ребятишек, пшеки даже на серьезные встречи приходили со своими коханами (любимыми), что всегда меня удивляло. Но не мне было менять их традиции, и в этом смысле наличие Барби было мне очень кстати.
      Постепенно ее хата превратилась для меня в лежбище, куда я заглядывал чуть ли не каждый день. В свою же я никогда ее не приводил – она даже не знала ее точного адреса.
      Где-то через месяц после нашей случки, она объявила на полном серьезе, что кохане такого человека, как я (в смысле, большого мафиоро) не пристало работать в паршивом магазинчике на старого гнусного керовника (хозяина). Мариуш не был ни старым, ни гнусным, ну и магазинчик его был тоже в полном порядке. Но тем не менее, она так мне и заявила, из чего следовало, что мне пора уже взять ее на содержание. В сущности, такая практичность меня устраивала больше, чем усюсюканья о любви и тому подобная дребедень. Без долгих разговоров я назначил ей содержание в пятьсот дольцев, что было в два раза больше того, что ей очищалось у Мариуша, с которым она, не мешкая, распрощалась. А в некотором смысле подставила, ибо уволилась так стремительно, что не оставила времени бедному пшеку спокойно подыскать ей замену. Потом, продолжая закупаться в его склепе (магазине), я частенько у него выспрашивал, куда это подевалась такая симпатичная кобета (женщина), работавшая у них раньше. Он отвечал, что не знает, и при этом всегда называл ее курвой.

      Кроме Барби – а к тому времени я окончательно расшурупился – мне выпадали и другие шерочки, но все они были сплошной проходняк в какой-то стремительной круговерти. Ибо едва на Короне появлялась нормальная мордашка, как я ее тотчас причаливал к нашему сектору в качестве дополнительного украшения. Роман – мой самый надежный нижний, собственно, единственный из всех, кому я мог полностью доверять – не сильно от меня отставал, и получалось, что самые хорошие девочки в своем большинстве ошивались в наших владениях. Но, как на Короне, так и в нашей халупе, куда мы их лихо затаскивали, они не задерживались более двух-трех дней. Следовала рокировка, и каких-нибудь Светочек из Краснодара заменяли Юлечки из Секс-Петербурга. Ребятишки удивлялись нашей способности откапывать самое лучшее, а один мой знакомый поляк Збышек прямо-таки балдел, тем паче, что каждую из мурмулеточек я неизменно представлял, как свою жену. Не знаю, почему, но меня это забавляло. В оконцовке Збышек уже просто не мог понять, сколько всего этих жен, что и погубило меня слегка, когда в Варшаву наведалась Пенелопа, видно, сильно соскучившись по моим очертаниям. В тот день она сдуру увязалась за мной и надо же было случиться, чтобы именно в это время на Короне нарисовался Збышек. Увидев Пенелопу, он, как обычно, интересуется: «А это тоже твоя жена?» «Да!» – отвечаю я быстро, надеясь что он переключится, но эта скотина польская, не желая переключаться, спрашивает прямо в лоб: «А иле у пана может быть жёнок?» Не надо знать польский, чтобы въехать в значение этой фразы, и Пенелопа, конечно же, уразумела, что так сильно озадачивает этого толстого пана, и в результате так резко окрысилась, что мне понадобилось добрых пятнадцать минут, чтобы ее раскрысить. Ну, а этому Збышеку маленько позднее я очень конкретно высказал все, что думаю о его любознательности, и в дальнейшем он уже никогда не интересовался моими «женами».
      Но, как я уже отметил, все это был проходняк, в отличие от куколки Барби, ставшей для меня постоянной шмарой. И все мои нижние, уже основательно доившие Корону, знали прекрасно, где меня можно найти на случай экстренной необходимости, если я не был дома. «Верхний у Барби!» – решала братва и посылала за мной гонца.
      Однако, пора нам на время отъехать от этой пани и потолковать о том, как я постепенно овладел Короной.