Около года ушло у меня на то, чтобы оплести Корону своими путами и установить необходимые контакты, как с дамиссами и местными полицаями, так и с более весомыми панами. Через Анджея (верхнего в бригаде дамиссов) я вышел на Большого Пана (так мы его называли), который в правоохранительных структурах Варшавы был одним из главных боссов. Таким образом, уже все было готово к захвату Короны, и мешали мне только нежинцы, отстегивающие крыше положенные лавэ и способные при необходимости выставить до полста бойцов. Но всему приходит конец, пришел он и команде Лаферы. Все началось с того, что в целях повышения подъема они стали нарушать элементарные нормы безопасности. Местная охрана, обычно зная заранее о рейдах на Корону так называемых групп захвата из спецподразделений центральной полиции, устанавливала четкие «окна», когда можно было без всякого риска шерстить лохов. Нежинцы поднимали за день пятерочку баксов – сумма не маленькая, да только было их слишком много, и после отстежек крыше и сброса в общак, каждому из них очищалось не больше, чем мне, а, пожалуй, и меньше. Потому они стали все чаще и чаще работать в неположенное время, на чем и спалились в итоге.
      В тот злополучный для них день на Короне объявились господа из недавно созданного отдела по борьбе с якобы существующей русской мафией – они и закрыли лаферовцев в составе двенадцати человек. Правда, позднее за большие лавэ последние все же отмазались, но с этого момента все у них стало не ладиться. Спустя месяц какие-то залетные ребятишки подстрелили Лаферу, что, разумеется, не было просто случайностью, ибо братки из Челябинска прибыли в Варшаву с очень конкретной целью. Оставшись без мозгового центра, нежинцы стали одну за другой совершать ошибки. К тому же, у них начались внутренние разборки, и в оконцовке, по существу распавшись, они были вынуждены сойти с Короны. Часть ребятишек вернулась в родные края, некоторых закрыли, а кто-то ушел в Краков под крылышко Черепа, контролирующего рэкет в этом старинном городе. Основной же костяк лаферовцев, пополненный бесхозными хлопчиками, переместился на Сходню, где, завязавшись с местными полицаями, принялся шерстить составы, прибывающие из совка в Варшаву. Работали они по очень простой схеме – где-нибудь километрах в десяти от вокзала состав останавливался минут на тридцать, в течение которых братва разгружала челноков и, как правило, под самый ноль. Полиция, естественно, появлялась и, естественно, с опозданием. Ну, а челнокам, если они начинали выражать возмущение нерасторопностью полицаев, доставалось еще и от них.
      Мне думается, что известный случай с нападением на московский экспресс (кажется, в 94-м) не обошелся без нежинских ребятишек, превратившихся после Короны в законченных беспредельщиков. Многие из вас, вероятно, помнят, какой в Белом Доме по этому поводу поднялся хай и какую истерику закатил господин Черномырдин, объявив, что за такое свинское отношение к российским туристам со стороны польских властей он ни за что не поедет в Польшу к плохому Валенсе, несмотря на предварительную договоренность. Это было торжественно им обещано, однако, он все же поехал, что совершенно не удивительно. Белый Дом не Бутырка, и там, конечно, не знают, что за каждое слово, тем паче смотрящему, следует отвечать. Ну и западло для них не понятие, а норма существования.
      Так или иначе, но к январю 93-го Корона оказалась ничейной. Но свято место пусто не бывает, и едва с нее соскочили нежинцы, как туда хлынули другие бригады, отодвинутые в свое время Лаферой. Но хлынули сдуру, потому как поладить с крышей им не удалось, ибо к этому моменту между мной и Большим Паном уже было заключено соглашение, по которому за десять грандов в неделю полицаи и дамиссы под полным его прикрытием «отпускают» Корону в мое безраздельное пользование.
      Самозванцев стремительно позакрывали, точнее, слегка захлопнули и очень популярно объяснили, что работать на Короне они могут только в моей команде.
      Из человек сорока, составлявших костяк брестской, питерской и смоленской группировок, я отобрал десятку наиболее разумных братков и поставил их на Корону. Остальных, в основном беспредельщиков, перекинул на «Халу-Маремонт» и «Банаху», согнав оттуда промышлявших там ребятишек. Последние переместились на блошинные рынки, не представлявшие для нас ни малейшего интереса.
      На самой Короне я произвел глобальную зачистку, убрав с нее телецветчиц, фалщиков и прочих кидал, занимающихся, с моей точки зрения, крысиным промыслом. Одно дело – открыто разгрузить какого-нибудь жирненького лоха, и совсем другое – выманивать у обшарпанных челноков их последние копейки таким тайным и, стало быть, гнусным способом. Рэкет мне нравился больше, тем паче, что было в нем что-то библейское, ибо основоположником этого бизнеса можно смело считать Христа, ведь одна из его главных заповедей – «поделись с ближним своим» – есть ни что иное, как завуалированная форма вымогательства.
      Всю эту крысиную братию я тоже перекинул на «Банаху» и «Халу» с тем же простейшим умыслом – превратить Корону в место, наиболее приемлемое для лохов.
      В саму систему рэкета были внесены существенные изменения. Мы раз и навсегда оставили в покое «сковородочников» – этих несчастных бедолаг, совершавших свои тяжкие вояжи, чтобы как-то выжить на своей не слишком чувствительной родине. Надо было быть очень большими гнусами, чтобы покушаться на их гроши.
      Небольшие проблемы возникли с польскими ворами, не пожелавшими уйти добровольно, но с ними быстро разобрались дамиссы, которым они, кстати, ни хрена не платили. И, наконец, наступил момент, когда униженные и оскорбленные могли окончательно раскрепоститься.
      Однако, наша человечность не распростронялась на мальчиков-коммерсил, прибывающих на Корону с сотнями блоков «мальборо» в надежде на быстрый и крутой подъем. Вот эти богатенькие Буратины и залетали под наш пресс, да так капитально, что даже не делали никаких попыток втайне от нас завязаться с поляками-перекупщиками. Коммерсилы выплачивали нам треть от стоимости ввозимого ими товара – ровно столько, чтобы в их ходках в Варшаву оставался какой-то смысл. Таким макаром, мы вышли на ту же ежедневную пятерку баксов, но уже с очень чистой совестью. Мне этих «мальборщиков» было жалко не больше, чем тому же Лафере недостроенную богадельню в городе Нижневартовске. По своей фактуре они были теми же новыми русскими, только более мелкого пошиба. Ну, а экспроприация новых русских – совершенно святое дело.
      При этом я сохранил нашу легальную точку, полностью поручив ее Роме, и конечно, не из-за тех двух сотен баксов, очищаемых там ежедневно, а в качестве прикрытия на Короне. Я и многое другое ему доверил, испытывая к этому хлопчику особое расположение из-за его способности открываться только по делу и отвечать за каждое слово.
      Из всей бригады телецветчиц – этого блуждающего «монастыря» – я оставил при себе одну питерскую девочку Иру, навесив ей погоняло Полмента, когда она сдуру мне проболталась, что ее папаша в свое время был легашом. В первые дни ее это страшно нервировало, но постепенно она смирилась и стала отзываться на Полмента без всяких судорог. Основная причина, по которой я держал ее при себе, была исключительно «гастрономической». Лохов разводили нижние, я же все больше «отбывал» в «форде», куда и стекались сбиваемые лавэшки, и, конечно, париться в тачке вместе с хорошей мордашкой было много приятнее, чем одному. К тому же, в этой симпатичной мурмулеточке из града Питера была подмечена мною определенная степень надежности, что я превыше всего ценю в окружающих меня человечках.
      После лапувок (взяток) панам и сброса в общак, мне очищалось до пятнашки баксов, что было более, чем приемлимо, вот только доставались они без напряга, отчего и разлетались так же легко, тем паче, что к этому моменту меня потянуло на отрываловку, да по самой полной программе.
      Сбор дани занимал не более трех часов, все же остальное время было свободным. Такой график мне и не снился, когда мы крутились на контрабанде. Грешно было им не воспользоваться, да и лавэшек хватало на все, было бы только желание. А желание было и очень большое, ибо, несмотря на внешне красивую жизнь, меня не покидала тихо свербящая боль. Как бы ни было хорошо на поверхности, глубоко внутри что-то мешало жить, оттого и начал отрываться на всю катушку, с какой-то особенной ожесточенностью.
      В основном, мы гудели в кабаке при гостинице «Мариот» – это было центровое местечко в Варшаве. После кабака я подгонял свою тачку к «темным аллеям», в которых от Бунина было не больше, чем во мне от учителя пения. Там вечерами фланировали польские проститутки, и то был исключительно польский бизнес, куда наших девочек не подпускали. Полячки работали за полтинник дольцев, в то время как такса наших путан не превышала двадцатки. В этих «темных аллеях» крутилось штук тридцать пани, и уже очень скоро они все до одной прошли через мою машинку. А иногда, по несколько штук за ходку, образуя тем самым очередь – едва выползала одна, как тут же ныряла следующая. Обессиливали они меня до крайности, и после них я спал, как убитый, до самого выхода на Корону.
      На кабаки и путан уходило за день до трехсот баксов, ну и Барби, как и Полмента, мне тоже чего-то стоили. И так выходило, что значительная часть лавэ, поднимаемая мной на рэкете, разлеталась на бешеной скорости. Совсем как в той когда-то популярной песенке: «Хрусты летели и летели… Мы танцевали нежный танец карамболь!» Вот только карамболя, тем паче нежного, не получалось. Чем больше я отрывался, тем более сатанел. И тем более понимал, насколько безнадежна алхимия, ибо золото добывается только из золота, и ничто другое не способно его сотворить. А все золото мира осталось для меня в Москве и, конечно, не в той, что нынче гудит, как улей, напоминая пир во время чумы, а в совершенно другой, уже очень от меня далекой, как, собственно, и от вас.
      Когда становилось совсем уже невмоготу, я выбирался на берег Вислы, где непрерывно кружились тупые бакланы, поедающие отбросы. Этих бакланов я расстреливал в упор из «беретты», с упоительной злобой вгоняя пули в их гадкие жирные туши. Падая, они издавали почти поросячий визг, и на меня эта музыка действовала благотворно.
      Короче, вся моя жизнь с января по апрель 93-го выстраивалась в очень простую схему: Корона – Полмента – «Мариот» – «Темные аллеи» – Бакланы – Барби.
      Впрочем, от Барби я избавился уже в конце марта, подарив ее Большому Пану, с которым мы никогда не пересекались в общественных местах, дабы не засветиться. При наших встречах неизменно присутствовал Анджей, и они, в основном, проходили в его холостяцкой квартире на Маршалковской. Но однажды, перед намеченным рандеву, я предложил Анджею собраться у Барби, намекнув дамиссу, что Большому Пану будет приятно пообщаться с этой очень симпатичной курочкой, и что с моей стороны никаких препятствий не будет. От Анджея я знал, что Б.П., несмотря на солидный возраст, страшно охоч до девочек, и потому не сомневался, что Барби его «повяжет». Свою шмару я заранее предупредил, что все должно быть на самом высоком уровне, так как ожидаемый пан очень большая фигура в Варшаве, от которого напрямую зависит наше совместное благополучие.
      Тот собирончик прошел на славу, ибо Барби с первой же минуты очаровала Б.П. по максимуму. А где-то в середине вечера, улучив момент, когда она исчезла на кухню, я выразил готовность презентовать ее Большому Пану на все оставшиеся времена. Б.П., естественно, соглашается, и наш очередной пакт мы торжественно скрепляем рюмашками «Абсолюта». Затем, собравшись с чувствами, я двигаю на кухню подписывать Барби на эту подставу, что оказывается более сложным, чем мне это представлялось. Она в упор не соглашается лечь под Б.П., и чтобы ее уломать, мне приходится пойти на крайние меры – я объявляю ей самым серьезным голосом, что вчера задержали наших ребятишек и полицаи уже выписали ордер на мой арест. И что только вот этот пан может его аннулировать, а иначе меня закроют, а потом депортируют из страны, и она никогда уже меня не увидит.
      Весть о моем готовящемся аресте и о последующей депортации действует на Барби поражающе, и после недолгих раздумий она соглашается ублажить Б.П.
      После того, как Барби возвращается в гостиную, я незаметно киваю Анджею, и мы с ним быстренько испаряемся к удовольствию Большого Пана.
      Узнав от Анджея на следующий день, что Барби Б.П. не выперла, я посчитал, что на этом все у меня с ней и закончено, однако, слегка ошибся. Уже через несколько дней эта кукла сама меня отыскивает на Короне, да еще в тот момент, когда мы с Ирой общаемся в моей «фордашке». При ее приближении я выдворяю Полмента из тачки, ибо по тому, как она вышагивает, понимаю, что будет хай. Правда, вначале, усевшись на иркино место, она просто ехидно поинтересовалась, кто эта русская обезьянка. Она так и назвала Иру. Потом, вроде, очень спокойно спросила, отчего это вдруг я перестал у нее появляться. Я сделал большие глаза и ответил, что раз она спит с другим, то мне у нее делать нечего. От такой неслыханной наглости она прямо остолбенела, потом, с трудом обретя дар речи, напомнила мне, что это я сам упросил ее отдаться Б.П., и она это сделала исключительно ради моего спасения. На это ее достаточно справедливое замечание я очень нахально ответил: «Все правильно! Только я не упрашивал, а предложил. А ты согласилась. А могла бы и отказаться, ведь никто тебя не заставлял. А раз согласилась, стало быть, изменила. И убила меня на месте, ибо я тебя очень сильно любил!» После этой пирамидки начинается нечто, сравнимое с цунами, в середине которого, не выдержав шквальной атаки, я выползаю из тачки, предложив ей буйствовать в одиночестве. Затем, откопав Рому, отправляю его к Барби, чтобы он маленько ее успокоил. Но она и Рому с ходу называет скотиной за его приближенность к моей персоне. Достается не только ему, но и всей «русской мафии», измывающейся над бедной Польшей. Минут через пять мой кореш, также не выдержав шквала, выскакивает из машинки и объявляет мне очень прочувственно, что он больше не в силах общаться с Барби. Слегка отдохнувший, я возвращаюсь в тачку, чтобы угомонить эту взбесившуюся кобетку, чью расположенность ко мне я очевидно недооценил. Мне как-то казалось, что наши отношения никого ни к чему не обязывают и, стало быть, очень временные. Это, вроде, подразумевалось само собой. Но оказалось, что куколка Барби, так цинично отзывающаяся о всяких чуйствах, все-таки крепко за меня зацепилась. С одной стороны, оно было приятно, с другой порождало проблемы, впрочем, не самые тяжкие. Вернувшись к ней, я довольно быстро ее успокаиваю, тем паче, что к этому моменту она и сама уже заметно выдохлась и ее агрессия напоминала уже не цунами, а скорее рык обессиленной львицы после длительной случки с гиппопотамом, а в оконцовке и вовсе сменилась грустным поскуливанием. Суть ее причитаний сводилась к тому, что из-за меня она лишилась работы и теперь вынуждена общаться со старым и гнусным паном (они у нее все почему-то были старыми и гнусными), и что, наконец, я ей просто сломал жизнь. Последнее было чудовищным перебором, и я ей прямо сказал, что сия поломка, в общем-то, незначительная, чем чуть было не вызвал новую вспышку ярости. Под завязку я обещал ее не забывать и помнить всегда, как свою самую любимую пани. Что-то еще – уже не помню – лишь бы выманить из машинки. Я даже слегка ее проводил к центральному выходу с рынка – приблизительно так, как вдову усопшего подводят к его могиле.
      Избавившись от Барби, я уже в тот же вечер, когда вся наша команда откидывалась в «Мариоте», поимел на этом некоторые дивиденты, так как первую рюмашку хлопнул за девочку Барби, объявив ребятишкам, что свою самую-самую дорогую шмарочку ради общего дела подставил под Большого Пана, о чем им никогда не следует забывать. Такая жертвенность со стороны верхнего случай довольно редкий, и братва его оценила. Во всяком случае, на словах. Правда, когда мы уже сильно поддали, один из моих нижних, Фрегат, стал неожиданно интересоваться, а кто, собственно, этот Большой Пан, которому мы отстегиваем такие лавэ и отдаем своих лучших девочек. О том, что Б.П. – наша крыша, было известно всем, но никто не знал его имени и, конечно, никогда не видел. А по-другому и быть не могло. Потому любопытство Фрегата меня здорово разозлило и мне пришлось ему кое-что объяснить, после чего он надолго заткнулся, уразумев, что влез не в свою епархию. Но это его не спасло, и уже через день я убрал его из своей команды, перекинув на «Банаху», а иже с ним и его близкого кореша Мамона, к которому также утратил доверие. Чисто автоматически. Взамен этих двух я перевел на Корону с «Халы» двух ребятишек из Минска, показавшихся мне наиболее подходящими. Остальные прекрасно поняли истинную причину такой рокировки, и для них это тоже стало полезным уроком.
      Мое господство на Короне сохранялось около четырех месяцев без каких-либо серьезных эксцессов, не считая редких попыток вторжения, предпринимаемых странствующими группировками. Одну из таких картиночек я, пожалуй, вам нарисую, ибо она наглядно свидетельствует, что мы не только отнимали, но, временами, еще и делились.
      В тот день, закончив дела на Короне, мы как всегда расположились в кафе «Экспресс», находящемся напротив рынка. С лохами мы обычно расправлялись часам к одиннадцати, после чего и забуривались в это кафе, где имели привычку перетирать. В начале второго в кафешку влетает Ира и сообщает, что Корону бомбят беспредельщики в составе десяти-двенадцати человек. В считанные минуты я поднимаю до двадцати бойцов, для страховки подключаю дамиссов и мы начинаем обкладывать пришлых по давно обкатанной схеме.
      Корона напоминает взбудораженный курятник, однако, беспредельщиков на ней уже нет. Быстро сработали, падлы, стало быть, знали, что шерстят на чужой территории, как и время нашего схода с Короны.
      На глаза мне попадается рыдающая тетя лет пятидесяти. Рядом с ней шестнадцатилетний пацанчик, пытающийся успокоить свою мамашу.
      – Будьте вы прокляты! – с разгона заявляет тетя, едва я останавливаюсь перед ней, очевидно решив, что и мы пришли за ее барахлишком. То, что она так круто «наехала», говорило о том состоянии, в какое ее вогнали поработавшие до нас отморозки. Она уже ничего не боялась и ей было на все плевать.
      – Спокойно, мамаша! – торможу я ее на взлете. – Ты перепутала нас с другими. Вот с этими другими мы и пришли разобраться, и ты нам в этом поможешь. Ну, а я обещаю, что прямо сегодня ты получишь все, что у тебя отняли, да еще с процентами. Так что, рассказывай, что здесь случилось и давай уже без истерик.
      Слегка успокоившись, она начинает излагать ситуевину. Как я понимаю из ее сбивчевого рассказа, в Варшаву она приехала со своими несчастными железяками, купленными на взятые взаймы лавэшки, дабы отбить себе стольник баксов. А денюжки ей были нужны до крайности, так как в их замечательной Белоруссии им просто не на что было жить. И вот когда она почти уже расторговалась, на нее и наехали чумные мальчики, да по самому беспределу. Она умоляла оставить ей хотя бы сороковник баксов, чтобы было на что вернуться, но ни хрена – они разгрузили ее под ноль. А для того, чтобы она не дергалась, эти уроды приставили шпалер к ее пацану, обещав его продырявить, если она не выложит им всю наличность. Они даже ее обшмонали и, похоже, слегка поглумились. И теперь ей, во-первых, не на что возвращаться, а во-вторых, нечем платить долги. Оттого и случилась с ней эта истерика.
      – Все ясно! – завершаю базар, уразумев до конца, какая мразь прошлась по Короне. – Бабки ты свои получишь, но тебе придется поехать с нами. Я, кажется, знаю, где ползают эти гаденыши, и ты нам их опознаешь. Собирайся!
      Мамашу с сыночком я сажаю к себе на заднее сиденье, спереди располагается Рома, остальные ребятишки запрыгивают в свои машинки и мы двигаем на «Банаху». Я молил бога лишь об одном, чтобы эта крысиная стая не соскочила с Варшавы – уж очень большое возникло у меня желание достать их верхнего. Для меня этот гнус превратился в того мента, что в автозаке у ворот Бутырки изголялся над женщиной, задыхающейся в железном ящике.
      На «Банахе» они не появлялись, о чем нам сразу поведали работавшие там перекупщики. Не мешкая, мы рвем до «Халы», где первый же коммерсила сообщает, что на рынке шерстят чужаки и по самому беспределу. Он мог бы ничего и не говорить – то, что на «Хале» творится нечто, было видно по его кондиции.
      Для начала мы обложили основные выходы с рынка, затем я быстренько перетер с местными дамиссами, с которыми ладил не хуже, чем с нашими «коронарными», и которых поставленные мной ребятишки исправно подогревали. Но одно меня здорово напрягло – и на Короне, и здесь чужаки объявились именно тогда, когда все наши бригады снялись, завершив ежедневный сбор. В совпадения я не верю и четко понял, что работали они по наводке.
      Кшиштоф – верхний у местных дамиссов – и без меня уже знал, что на подведомственной ему территории работают новички, но почему-то подумал, что все это с нашего ведома и решил их не трогать до встречи со мной.
      – Нет, Кшишти, – просвещаю я дамисса, – это не наши хлопчики. Они и Корону уже разбомбили, так что начинайте их закрывать.
      Детали операции я опускаю, скажу только, что дамиссам на то, чтобы уложить залетных братков хлебалами в землю, потребовалось не больше пяти минут. И все обошлось без большого шума, не считая попытки трех отморозков прорваться через задний выход, где уже мои ребятишки стремительно их опрокинули. Кончилось тем, что всю эту чумную команду, заковав в наручники, загнали в специальное помещение, где тщательно обшмонали с изъятием семерочки баксов и трех боевых стволов. Далее наши хлопчики притащили «команду» терпил, которые тут же под нашу диктовку написали заявы, и оставалось лишь вызвать полицию и отконвоировать их в СИЗО.
      – Кшишти! – говорю я, выйдя с ним из «приемника». – Шесть штук ваши, тыщонка моя, но с полицаями повремени. Мне нужно без вас потолковать с их верхним. Потом я его верну, возможно, трошке помятым, но вы это спишете на задержание. Добже?
      Кшиштоф соглашается, но с условием, что мы его не загасим. Я обещаю обойтись без мочилова, и мы возвращаемся в их «приемник», где мне предстоит определить верхнего.
      – Так, ребятки! – начинаю хорошим голосом, прямо по-корифански. – Сейчас вас откроют, но есть небольшой базар. Кто у вас бригадир?
      – Ну я! – отвечает железобетонная рожа, которую я мысленно окрещиваю Чугунком. Таким образом, верхний вычислен.
      – Вот и чудненько! А теперь двигай за мной – базарить будем не здесь.
      Чугунок, не чуя никакой опасности, шустро поднимается и даже набирается наглости обратиться с просьбой.
      – Слушай, земеля! – журчит он, двигаясь к выходу. – Скажи своим панам, пусть снимут браслетки.
      – Успеется, земеля! – отвечаю я в тон, и когда мы выходим из приемника, добавляю. – Двигай, сука! Базара не будет, будет тебе опускалово!
      Чугунок, въехав в ситуацию, резко притормаживает, явно пожелав вертануться к панам, но крысоловка уже захлопнулась. В считанные секунды мои ребятишки прогоняют его до небольшого тупичка, как правило, всегда пустынного и очень удобного для намеченного мною действа. Затем туда же приводят потерпевших из Белоруссии.
      – Ну что, мамаша, этот? – спрашиваю тетю, которая сразу узнает Чугунка.
      – Он самый – гадюка! – подтверждает она, пылая от ненависти к этой роже.
      – Ладушки! Значит, одно обещание я уже выполнил. А вот и второе. – Я вручаю ей штуку баксов, полученную от Кшиштофа. – Здесь ровно тысяча. Так что, считай, тебе повезло, когда эти голодранцы на вас наехали.
      Белорусская тетя никак не может врубиться, что я дал ей целую тысячу долларов, а когда, наконец, осознает свалившееся на нее счастье, начинает плакать и объяснять, что этих денег им хватит на целый год.
      – Все, промчались! – закрываю я эту унылую тему. – А сейчас вы посмотрите и полюбуетесь, что мы сделаем с этой падалью.
      – Значит, так, чушок! – поворачиваюсь к Чугунку, которого Рома и Левчик крепко прижали к стеночке. – Был ты мальчиком, а теперь станешь девочкой и уже навсегда.
      – Ты что, братан! – пыхтит Чугунок в ужасе. – Ты же сам разводишь лохов!
      – Еще раз скажешь «братан», я тебя кончу без опускалова. Это, во-первых. А во-вторых, я развожу богатеньких Буратин, ты же, мразь, последние бабки сбиваешь с женщины, которая тебе в матери годится. Усекаешь разницу? А теперь, раз ты знаешь, чем я занимаюсь, расскажи-ка, по чьей наводке вы так вовремя вылупились на Короне и Хале. – Чугунок молчит, но по его роже я понимаю, что вышел в цвет.
      – Ладно! Тогда тшимай кохана (принимай, «дорогуша»). – Мой правый кулак с хрустом врезается в его картофельный флюгер, затем я достаю ствол и вгоняю ему в хлебало, выломав по пути пару-тройку его клыков. – Колись, сучара, кто тебе цинканул. Считаю до трех!
      Но считать не приходится. Как и все подонки, он сразу ломается и сдает своего наводчика, который… Разумется, это Фрегат, оказавшийся земляком этим тамбовским гнусам. Правда, не очень понятно, на что, собственно, рассчитывал этот придурок. Разве что на разовую экспроприацию.
      – Ну раз ты так быстро сдал своего земелю, – «успокаиваю» я Чугунка, – то мочить мы тебя не станем. Только слегка помнем.
      Я навешиваю ему прямым, затем еще раз, еще и еще… Минуты через две его лицо превращается в сплошной бифштекс, и когда ребятишки его отпускают, он падает, как подкошенный.
      – А теперь становись раком, или я тебя грохну! – шевелю Чугунка, снова загнав ему в хлебало ствол.
      Не желая оказаться жмуром, он тут же становится раком, и, отойдя на шаг от этого ракообразного, я со всего размаха правой ногой вгребениваю ему в бочину. Как минимум, одно ребро у него уже сломано. Но одного мне мало – я уже четко сошел с рельс и мне жутко хочется добить эту мразь. Процедура повторяется несколько раз без особых модификаций. Последним ударом я бью ему прямо в хайло, и он сразу же отключается. В этот момент между нами становятся мои ребятишки, уразумевшие, что это уже гасилово и что меня следует остановить.
      – Лады, с него хватит! – объявляю, малость остыв. – Почти хватит. Остается его опустить. Давай, Ромыч, отлей на фуцкина!
      Рома отливает на этот притихший кусок тамбовского мяса, после чего мы «вручаем» его дамиссам. Кшиштоф слегка озабочен его кондицией, но только слегка. Даже, если бы мы его и кончили – а он, как я позднее узнал от дамисса, все-таки оклемался – особых проблем не возникло бы. Висла была рядом, и никто не стал бы сильно искать заезжего рэкетилу. Но все же хорошо, что он не откинулся, ибо не мне решать, кому ползать по этой земле.
      Самое интересное, что белорусская тетя, желавшая вначале его растерзать, в оконцовке так сильно разжалобилась, что даже стала упрашивать Рому, чтобы он меня остановил. И это меня здорово разозлило, потому как от этой вот жалости к разного рода ублюдкам и вечного всепрощения и вытекают все беды России.
      После Чугунка, чью команду в тот же день закатали в СИЗО, а впоследствии депортировали, Левчик отвез «потерпевших» на Сходню и лично посадил на электричку, во избежании новых казусов.
      А в этот же вечер мы вплотную взялись за Фрегата и его корифана Мамона. Точнее, взялся за них Анджей, которому я просто поведал, что двое скурвившихся членов нашей команды стали сильно интересоваться Б.П. Мы сообщили Анджею адреса их шмар, где они проживали, и на этом их карьера в Варшаве закончилась. Что с ними сталось, не знаю, но на «Банаху» они больше не вышли, о чем меня поставил в известность их бригадир, заодно поинтересовавшись, не знаю ли я, куда они испарились. Я посоветовал ему забыть о них навсегда, да так убедительно, что он эту тему тут же захлопнул. И, вообще, Фрегата и Мамона уже больше никто не видел. Возможно, их депортировали, а возможно, их поглотила пучина Вислы – мне это было без разницы, тем паче, что лично я никого из них не заказывал.
      Не считая этой истории, как и нескольких ей подобных, жизнь на Короне текла своим чередом, правда, однообразием не грешила. Не было дня, чтобы чего-нибудь не случилось, но эти мелкие вывихи не сильно влияли на установленный ход событий. Рисовались и просто смешные картиночки, впрочем, таковыми они были для нас. Для тех же, кто нас смешил, они, как правило, были грустными.
      Вот вспоминается случай с одним глуповатым, с дуру забредшим на Корону паном. Был он безобразно весел, отчего и пришлось его опечалить. Однако, исключительно по его вине. В те времена наших девочек, промышлявших за бугром называли «наташками», что ужасно действовало мне на нервы из-за моего особого отношения к этому имени. Но изменить ситуацию я, естественно, был не в силах, ибо это погоняло прочно укрепилось за всеми путанами из совка, как в Польше, Германии, Турции, так и во многих других странах. Да, в глобальном масштабе я был бессилен, но временами случались локальные удачи, как с тем вышеназванным паном, причалившим к нам на свою погибель с чрезмерно повышенным настроением.
      Мы стояли с Ромой у тачки, когда он подкатил к нам с просьбой дать ему огонька. Закурив файку, он начал о чем-то чирикать, опять же из-за слишком хорошего настроения. А в это время мимо сфланировала одна из наших знакомых девочек, да так характерно, что этот пшек, справедливо посчитав нас с Ромой не русскими, торжественно приоткрылся: «Наташка… Руски блядь!» Настроение в тот день у меня было на редкость скверное, и, возможно, поэтому моя реакция на его выступление оказалась стремительной. Едва он закончил фразу, как я ему тут же навесил справа, отчего он устремился прямо на Рому, который встретил его прямым, и потрясенный пан шлепнулся между нами. Затем, довольно шустро поднявшись, он кинулся влево, где господа поляки катали свои наперстки. Пшек, естественно, оскорблен до глубины души, ибо его, настоящего пана, бьют чуть ли не в самом сердце Варшавы какие-то явно не паны. Он уверен, что братья-поляки, к которым он сдуру бросается за помощью, прямо сейчас оставят свои наперстки и устроят битву с чужеземцами за поруганное достоинство паньства польского. Не знал он, дурилка, что эти каталы разводят лохов, пользуясь нашей же крышей, как и многого другого, творящегося на Короне. В своем истерично патриотическом порыве он так быстро надоел каталам, что ему, в оконцовке, досталось еще и от них, да поболее, чем от нас. Надо было видеть, как он покидал Корону, очевидно, не понимая, куда катится этот подлый мир. Но это ему полезно. Уверен, что в следующий раз, когда ему захочется разориться на «наташку», он будет более пристально оценивать ситуацию.
      Однако, справедливости ради надо признать, что вина этих пшеков, немцев и прочих очень условна, и это уж не они постарались, чтобы лучшие в мире женщины оказались рассыпанными по белу свету в поисках хлеба насущного. Да в таком необъятном количестве, что стоили много дешевле тех же полячек. Вы можете не поверить, но наши девочки чуть ли не вереницей стояли на польских и немецких трассах, многие из которых вафлились за пачку «мальборо».
      Так, кто же в этом виновен? Девочки? Помилуйте! Какой спрос с этих слабых созданий, живущих по воле волн? Так, может быть, волны, несущие их в преисподнюю? Опять мимо. И они ни при чем, ибо их очень умело сотворяют люди. Ну, а кто отвечает в хате за этих самых людей? Разумеется, пан Смотрящий. Вот он и виновен во всем, как и те, кто поставили его Смотрящим, как и те, кто поставили этих поставивших. Стало быть, – вы, ребятки, нравится вам или нет такая моя предъява. Нельзя так разбрасываться своими женщинами, нельзя так легко отдавать их другим. За своих голубиц можно и Смотрящего отправить в стойло, вместе со всем его долбаным окружением.
      Вот, говорят, что национальное достояние России – золото, уголь, леса, земли… Херня все это. Истинное богатство России – ее женщины, которые в чем-то главном превосходят всех остальных. И потому, заканчивая эту грустную тему, выскажу пожелание в адрес одной страны, в которой когда-то был очень счастлив: «Да воссоединится Русь в своих женщинах! И да приидет время счастливых жен!»

      В январе и феврале мой подъем на Короне составил по пятнашке баксов. Однако, уже в марте обозначилось очевидное снижение планки, что было связано с наметившимся оттоком челноков из Польши. Именно в это время они стали резко менять курс, устремляясь на Турцию. В апреле, после отстежки Б.П. и сброса в общак, мне очистилась уже только семерочка, а с учетом того, что Корона продолжала редеть, стало ясно, что пора нам с нее соскакивать, ибо при такой динамике нам уже очень скоро пришлось бы пахать исключительно на Б.П. Но я не сильно печалился, так как рэкет на рынке мне основательно опостылел. Для меня всегда было главным захватить объект, ну а цепляться за покоренное – совершенно не мой жанр. «Хрен с ней, с Короной! – решил я спокойно. – Есть и другие темы!» И они, действительно, были, одна из которых привлекала меня особенно.
      О своем сходе с Короны я поставил в известность Б.П., что его, естественно, не возрадовало. Но я ему четко изложил ситуацию, преувеличив при этом падение прибыли для пущего «оправдания».

      В конце апреля мы все, за исключением двух ребятишек, пожелавших заняться более спокойным «бизнесом», переместились на трассу «Варшава – Тересполь», где стали бомбить лоховские экспрессы, прибывающие из совка. Подьем там был такой же, как в лучшие времена на Короне, но риска было побольше, и я уже не страдал от нехватки адреналина.
      Работали мы в связке с погранцами, «подставляющими» под нас наиболее «жирненькие» экспрессы. Расстояние от Варшавы до места засады покрывали минут за сорок, выезжая на двух тачках – на моем «форде» и такой же лайбе Левчика, перед началом охоты сменяя на них номера. Ну, а когда появлялся ожидаемый нами экспресс, моя тачка стремительно с ним выравнивалась, в правое окошко выставлялся калаш и водила получал команду немедленно остановиться. И не было случая, чтобы последний начинал артачиться – «калашников» действовал безотказно. Остановку мы проводили в заранее подобранном месте, где был очень удобный съезд в лесок, куда и загонялся попавшийся нам автобус. Далее, ребятишки, размахивая пистолетиками, на быстром темпе собирали с лохов декларации, в соответствии с которыми каждому назначалась выплата. Пассажиры в экспрессах делились на две категории. Одни прибывали в Польшу, чтобы, сбросив товар, вернуться с лавэ или купленным на них тряпьем, другие – исключительно с целью большого закупа польского товара для последующей распродажи в совке. Вот именно те экспрессы, в которых преобладала вторая категория «бизнесменов», и сдавались нам брестскими погранцами. Конечно, и в них попадались «сковородочники», но, как и прежде, мы их не трогали. А вот богатеньких Буратин разводили более жестоко, чем на Короне, оставляя им самую малость ввозимой суммы, чтобы было, на что вернуться. И не более.
      На этой трассе мы крутились около месяца и успели развести с дюжину таких экспрессов, но потом на границе неожиданно сменилось начальство, и мы перестали получать наколки, гарантирующие нужный подъем. Конечно, все возвращается на круги своя, и при большом желании мы завязались бы и с новыми погранцами, однако, время – деньги, а потом, была и другая трасса – «Варшава – Щецин», куда я и решил переместиться после облома с брестскими информаторами.
      На новой трассе мы бомбили лоховские тачки с транзитными номерами, перегонявшиеся в совок из Бундеса. Но прежде я расскажу о нашем последнем экспрессе, оказавшимся румынским, так как эта картиночка имела свою специфику.
      В тот день мы вышли на трассу, получив наколку от пшеков, работавших под Палацем и ожидавших поступления в Варшаву большого количества сигарет с Румынии. Они уже принимали их у румынских контрабандистов оптовыми партиями, но не по самой выгодной для себя цене. Румыны же, зная, что сигареты «Ким» завозятся в Пшекию, в основном, из Бухареста, уступать не желали и очень жестко держали цену в десять баксов за блок, что сильно раздражало пана Дариуша, заправлявшего этим бизнесом. Доведенный до крайности непомерной жадностью упертых румын, он и сдал нам этот экспресс, назвав ожидаемое время его прибытия с точностью до нескольких часов. У него же мы и позаимствовали «Форд-Транзит» для доставки заказанного им товара.
      Экспресс мы остановили без особых хлопот, ибо и на румынского водилу калаш произвел впечатление. Но дальше, когда автобус оказался в тени деревьев, началось что-то необъяснимое. Румыны, не сильно обращая внимание на наши стволы, расчирикались на весь салон, произнося непонятные нам слова – доу, патру, зэйч… – означающие, как мы догадались, какие-то цифры. Стало быть, жадные румыны на экспроприацию не подписывались, а просто, с учетом мелькающего под носом оружия, решили уступить нам свои чудесные «Кимы» по льготной для нас цене. Я вообще никогда раньше не встречал людей, которые бы так тяжело расставались с деньгами, как те подвернувшиеся нам румыны. Чтобы быстро их вразумить, нам пришлось дать очередь из калаша по крыше экспресса, а пятерку наиболее голосистых хлопчиков выволочить из салона и после основательной вздрючки приковать наручниками к их средству передвижения. Картиночка вышла нормальная – здорово они смотрелись, подвешенными к разным железякам своего экспрессика. И лишь после этого они до конца въехали в постигшее их несчастье и маленько угомонились. Но только маленько, ибо в течение всего времени, пока мы перекидывали около пяти тысяч блоков «Кима» в «Форд-Транзит», они нет да нет, открывались своими – доу, патру, зэйч… Напоследок мы, как обычно, прострелили шины автобуса, затем с хорошим подъемом двинулись на Варшаву, до которой было камэ семьдесят.
      Пять тысяч блоков контрабандных сигарет, экспроприированных у румын, которые в самые ближайшие часы, а может, и минуты, начнут давать показания – это очень конкретное палево. И более всего мы опасались случайной встречи с полицейской машиной, которой вдруг вздумалось бы нас тормознуть. Но, к счастью, все обошлось и мы спокойно дошли до Палаца, где бысто избавились от этого палева, получив за него четвертак зелеными.
      Ну, а теперь самое времечко почирикать с великим комби, к кому у меня давно назрели кое-какие вопросы:
      «Так вот, ситуайен Бендер, кого я всегда почитал, как одного из самых замечательных постановщиков, несмотря на ваше несколько турецкое происхождение, во что я, правда, не верил. Есть несколько ремарочек к вашим чудесным картиночкам. Во-первых, как мне кажется, гражданина Корейко можно было развести значительно раньше – с ним вы явно подзадержались. Не очень впечатляет и комбинашка с двенадцатью стульями. Как можно, Бендер, оставлять половину лавэ у нижнего, накануне большой игры. Да еще у такого чмо, страдающего хронической ностальгией на фоне безобразно затянувшегося климакса. Так что брюллики уплыли по делу и не без вашего соучастия. Озадачивает и ситечко мадам Грицацуевой, которую не следовало так опечаливать напоследок. Я бы, к примеру, никогда не стянул у куколки Барби какую-нибудь ее хреновину, даже если бы она сама меня попросила. Но все это, в общем-то, мелочовка, ибо есть претензии куда более существенного порядка. Этакое отвратительное недоумение. Хотелось бы полюбопытствовать, как это вы, при таком сногсшибательном опыте по части разгона лохов, так замечательно фраернулись на румынской границе? Как это вообще могло случиться, чтобы вас развели, да под самый ноль, со всеми вашими бранзулетками и прочими причиндалами, а потом направили пузом по снегу в сторону столь опостылевшей вам Совдепии? Кошмар, Гондурас и тихий знобящий ужас! И вечное непонимание! О, Иезус Мария! О, Матка Боска! О, Доамне, как вздыхают те же румыны… Ну, ладно, проехали! Будем считать, что то был парад планет и затмение над Васюками. Тем паче, что за тот беспредел румыны сполна заплатили. Пусть и не те, что оставили вас без Рио, это уже нюансы, ибо румыны всегда и везде румыны. И, быть может, я потому и причалил в Варшаву, а не в какой-нибудь Бангладеш, чтобы рано или поздно наехать на тот экспресс. И, значит, вы можете спать спокойно, хотя не думаю, что там вам спится. Верняк, и в том измерении вы не теряете времени даром, и, возможно, ваша душа, наконец-то, добралась до Рио! Впрочем, я брякнул что-то не то, ибо вам, как и мне, это никак не светит. И не потому, что мы хило ходим – такой особенности за нами как раз и не водится, проблема совсем в другом. Просто нет этого Рио, Бендер! Нет, не было и никогда не будет, и вы это, конечно, давно уже уразумели. А есть только слух о нем и сонмы до него идущих. Они так и будут вечно ползти по этой несказанно печальной трассе, не имеющей оконцовки. О, Рио, Рио… Если б ты только был… На этом прощаюсь, и, если, случаем, вам доведется по новой схлестнуться с румынами, можете передать им мой нежный привет на память о том экспрессе…»

      После румын мы перебрались на трассу «Варшава – Щецин», которая на тот период считалась настолько рисковой, что все бригады с нее сошли. Это и стало основной причиной моего перемещения на западное направление – адреналина там было навалом.
      Месяца за три до нас на немецкой трассе работали две группировки – омская и питерская. Работали по беспределу, и чуть ли не каждый третий захват тачки заканчивался мочиловом. Жмуров они наделали в таком количестве, что для зачистки этой самой криминальной трассы были созданы специальные группы захвата, закамуфлированные под лоховские машины. В результате, омичей и питерцев быстренько позакрывали, и трасса, наконец, очистилась.
      Мое решение ее оккупировать можно было бы назвать безумием, кабы я был нацелен на более спокойную жизнь. Но с учетом моей кондиции, сей выбор был вполне сознательным, с прекрасным представлением возможного финиша, что перекрывалось сильнейшим желанием поиграть с полицаями в игру – «Место встречи изменить нельзя».
      Работали мы на трех машинах методом «утюга». Наметив подходящую тачку, сначала долго ее пасли и лишь когда убеждались, что хвоста за ней нет, приступали к самой операции. Обойдя лоховскую машину, я резко смещался вправо, в этот же момент ее настигала вторая тачка, а третья – садилась на бампер. Затем начинался процесс торможения, и когда будущий терпила, плотно зажатый со всех сторон, наконец, останавливался, мы его живо вытряхивали из машины и, накачав клафом, оставляли дремать в лесочке.
      Экспроприированные тачки мы скидывали в Варшаве одному знакомому чистоделу, принимавшему подобного рода машинки. Пан этот лихо перебивал на них нужные номера, так же искусно рисовал документы, после чего они быстро оказывались в совке. За каждую лайбу он платил нам ровно половину от ее средней рыночной стоимости.
      Чаще всего из Бундеса перегонялся металлолом. Но иногда попадались и относительно приличные тачки, тянувшие на червонец и больше. Вот на такие машинки мы и совершали нападения, и с каждого удара нам очищалось от пяти до семи грандов.
      Проблема была лишь в том, чтобы не налететь на подставу. И недели три, в течение которых мы «подняли» десяток таких машин, нам это удавалось, но потом, как и следовало ожидать, наступила развязка.
      Та тачка, закамуфлированная под лоховскую, была «бээмвэшкой» и по виду тянула на пятнашку баксов. На «абордаж» мы ее взяли без особых хлопот, ну и водила не сильно брыкался, когда его оставляли без ксив и обнаруженных при нем трех тысяч марок. Однако, на этом все и закончилось – мы даже не успели накачать его клафом, как на бешеной скорости появляются три машины, на вид совершенно обычные, и в считанные секунды останавливаются рядом с нами. Оттуда с дикими криками выскакивают вооруженные до зубов ребятишки из так называемых групп захвата. В результате, в этот же вечер мы оказываемся в СИЗО, причем с очень серьезным палевом. Помимо разбойного нападения на подставленную машину, при нас было обнаружено четыре ствола, за каждый из которых полагался очень нормальный срок. Короче, сгорели мы капитально, и если бы не Б.П., нам пришлось бы париться в варшавской крытке как минимум пару лет.
      Однако, крыша есть крыша, а поляки – это поляки, и в оконцовке вопрос, как всегда, уперся в лавэ, которые нам следовало отстегнуть, дабы расстаться с этим не самым уютным учреждением. Но и не самым пакостным, ибо по сравнению с той же Бутыркой, варшавская централка смотрелась вполне прилично. К примеру, за определенные лавэ паны-вертухаи с готовностью доставляли нам из ближайшей кафешки все, что мы им заказывали. Они и девочек запускали в камеры на пару-тройку часов, всего лишь за сотку баксов. Так, за девять дней, проведенных мною в СИЗО, меня раз пять навещала Ира, и должен признаться, что трахаться с девочкой в камере – нечто особенное, ибо есть в этом действе свой специфический кайф.
      Все это время Б.П., действительно обладавший большим влиянием, улаживал наши дела. Ему тоже совсем не светило, чтобы всю нашу стаю выдернули на суд. Никто бы, конечно, его не сдал – ну по нашим картиночкам на Короне – но он, естественно, не мог быть в этом уверен, по крайней мере, на все сто.
      По заранее оговоренной схеме мы хором ушли в отрицалово, объявив, что пасли человечка, пробросившего нас на бабки, которые просто хотели вернуть. Ну, а то, что «перепутали» одного с другим, так это оттого, что посчитали «терпилу» дружбаном того кидалы. И кабы не стволы, то ситуация была бы вполне терпимой. Вот, собственно, из-за них и пришлось Б.П. поднапрячься, и только через девять томительных дней проблема была решена.
      Пока я прохлаждался в камере, ко мне раза три заскакивал пан-адвокат, проводивший необходимый инструктаж и сообщавший о ходе следствия. Последняя встреча с ним свелась к обсуждению суммы, востребованной определенными кругами за наше освобождение. Закрыли нас в составе шести человек и за каждого потребовали по пятнашке баксов. Девяносто тысяч для ровного счета округлили до сотки, что было существенно больше того, что нам очистилось на транзитных лайбах. На тот момент в нашем общаке имелось сто сорок грандов, и мы спокойно вытягивали эту сумму, ставшую ценой за нашу свободу.

      После СИЗО я оказался в подвешенном состоянии, и стало очевидно, что с Польшей пора завязывать, и не потому, что исчерпались темы (последних еще хватало), просто и в этой стране я стал ощущать нарастающий кризис жанра.
      Решение покинуть Польшу ускорил и сам Б.П., пригласивший меня на встречу дня через два после моего освобождения. Выразив вначале недоумение по поводу наших безумных трюков на щецинской трассе, он затем предложил мне картиночку с подъемом на пол-лимона. Обесцветить следовало одного польского деловара, промышлявшего контрабандой цветных металлов. Как я понял, этот не в меру активный пшек уже давно был у них в разработке, и Б.П. обладал всей нужной о нем информацией для успешного проведения акции. Требовались только надежные исполнители, далекие от его ведомства. Тогда я впервые понял, насколько наш пан по сути своей беспредельщик.
      Б.П. предложил мне сорок процентов от планируемого подъема, что для нашей братии составляло две сотки басов. Лавэшки более чем нормальные, вот только в этой картиночке имелся пунктик, совершенно для меня неприемлемый, ибо коммерсилу после экспроприации следовало замочить. И это, с учетом некоторых обстоятельств, не имело альтернативы.
      Уразумев, что без жмура не обойтись, я однозначно решил не участвовать в этой акции, однако, Б.П., не колеблясь, выразил свою готовность развести и грохнуть «металлоломщика». Отказаться я просто не мог, ибо он уже выложил карты, и, значит, игра началась. В противном случае, он бы, верняк, постарался от меня избавиться каким-нибудь быстрым способом.
      Я договорился встретиться с ним через пару дней, после того, как тщательно обкатаю со своими хлопчиками детали предстоящей операции, что было вполне естественно и не вызывало никаких подозрений. Мне же эти два дня нужны были лишь для того, чтобы ликвидировать все дела и навсегда распрощаться с Варшавой.
      Своим ребятишкам я даже не заикнулся о предложении Большого Пана. Они бы меня не поняли. Большинство из них за две сотки грандов не только коммерсилу, но и Папу Римского завалили бы, не раздумывая. Перетер я лишь с Ромой, дабы окончательно убедиться в его «стерильности».
      – Ну что, старичок! – подъезжаю к нему, предварительно введя в курсы. – Будем мочить коммерсилу или все же не стоит? Человечка, конечно, жаль, но две сотки большие бабки, причем без особых для нас хлопот. Коммерсила – лох, охраны у него никакой и завалим мы его играючи… Ну а Б.П. это дело похерит на самом корню…
      Я еще долго рассуждаю в подобном духе, «пытаясь» подписать его на мочилово, но все это время он упорно молчит, что по сложившейся традиции означает его несогласие. Еще раз убедившись, что хлопчик правильный, я, наконец, раскрываюсь к его огромному облегчению:
      – Все нормально, Ромыч – я просто тебя пробивал. Скоро мы отсюда снимемся, и наши дорожки, верняк, разойдутся. Но ты крепко запомни одно совершенно железное правило. Нет таких бабок на свете, из-за которых можно отнять у человека жизнь. И это без вариантов…
      В течение двух дней мы стремительно ликвидировали все дела с неизбежной потерей в цвете. «Форд», например, я скинул за полцены, как и все остальное, что можно было продать, не считая волжанки, как последнего средства передвижения.
      Свою команду я поставил в известность о прекращении нашей деятельности в самый последний день – буквально за пару часов до отбытия, объявив, что мы с Ромой уходим в Бундес.
      Моя доля от оставшихся в общаке жалких сорока грандов составила где-то с червонец, который вместе с лавэшками, полученными за тачку и прочее, оказался всем моим наличманом на момент прощания с Польшей. Смешно, но факт, однако, вполне естественный с учетом того безобразного образа жизни, ведомого мною в последние несколько месяцев.
      Вернуться я решил в Белокаменную. С того памятного дня у ворот пятерки прошло два года, прожитых странной и очень чужой жизнью. Многое во мне изменилось и, прежде всего, отношение к самому себе, ставшее более спокойным, а, пожалуй, и безразличным. И казалось, что теперь уже и не важно, где волочить свои дни и ночи по этой не отступающей от меня пустыне. Но это только казалось…
      Конечно, можно было уйти в Германию, Бельгию, Данию… В ту же ЮАР или Венесуэлу, о которых частенько тогда подумывал. Вариантов было достаточно, но после тяжких раздумий я остановился на Белокаменной, совершив тем самым свою самую большую в жизни ошибку. Прямо как Бендер, когда он сдуру поперся до румынской границы, и даже хуже. Тот хоть грезил о Рио, ну, а мне-то о чем было грезить в Москве? Не о Пенелопе же, в самом деле! Но на все воля божья, и, значит, я был обречен на возвращение к месту своей «погибели», в чем и заключается мое единственное оправдание.