Заснув после взлета, я пробуждаюсь часа через три, когда мы уже болтаемся над океаном.
      Настроение у меня превосходное и мне хочется что-нибудь соорудить. Мимо, покачивая пардончиком, то и дело проносится стюардесса, которую я тщетно пытаюсь расшевелить. Отвечает она коротко и по существу, не желая выползать из раковины. Это меня малость злит и в одну из ее пробежек я лихо шлепаю ее по попке, на что она стремительно огрызается, но не сказал бы, что очень зло. Решив от нее отстегнуться, в силу того, что очень тяжело работать с постоянно перемещающимся объектом (о чем доподлинно знают снайперы), я поднимаюсь с места и начинаю прохаживаться по салону. Подъем у меня мощнейший и мне просто невозможно сидеть мирно.
      Дойдя до ширмы, перегораживающей наш салон, проникаю в небольшой закуток, где, как обычно, кучкуются стюардессы. Их там целых три штуки, среди которых и моя недотрога. При виде меня они сразу настораживаются – особенно недотрога – и очень вежливо предлагают мне выйти вон из их служебного помещения. В последней попытке очаровать этих небесных ласточек я выбрасываюсь из берегов и затопляю их волнами не самых обычных фраз. Но мои чары на них не действуют. Таких стойких стюардесс я никогда не встречал дотоле, хотя часто болтался по самолетам. (Интересно, из какого бетона их вылепил «Аэрофлот»?). А тут еще младший пилот влезает в нашу разборочку и довольно нервно советует мне отцепиться от его ассистенток. Таким образом, мне и за ширмой ничего не обламывается, короче – сплошной голяк. Слегка разобидевшись на эту твердокаменную команду, я двигаю обратно, выбирая по пути что-нибудь подходящее, в качестве чего могла бы выступить и какая-нибудь замершая от страха старуха, ибо не все чувствуют себя уютно на высоте в десять тысяч метров над гладью нескончаемого океана. Амурных целей я не имею – мне просто хочется оттянуться.
      У четвертого ряда замираю, как вепрь, настигнутый легкой картечью, обнаружив нечто, сидящее у окна. Это нечто очень пушистое, очень юное и, как я заметил позднее, исключительно синеглазое, без всякой примеси голубизны. Будучи заметно растерянной, она всем своим видом напоминает хорошего зайчика, попавшего в западню. Обнаружив ее в своей хате – за какую мысленно посчитал наш салон – я сначала беззвучно ахнул, затем незаметно охнул и мгновенно преобразился в сторону «Беса ме мучо!». Красивые женщины действуют на меня так же пронзительно, как огуречный рассол на пробудившегося во похмелье, или 10-й концерт Чайковского на девушку Киргунду, весьма популярной в лучших домах Бердичева.
      «Надо же, прямо под носом такая дичь! – говорю я себе, и под флагом Веселого Роджера устремляюсь на абордаж.
      Пикировка со стюардессами была всего лишь разминкой, ну, а теперь, когда разогрелся, начнется нормальный ринг.
      Натали – так звали этого зайчика – тоже сидит одна, прислонившись головкой к закрытому иллюминатору. Дойдя до нее, тяжело облокачиваюсь на спинку пустого кресла, придав лицу крайне страдальческое выражение.
      – Можно? – спрашиваю девочку и, не дожидаясь разрешения, падаю со словами:
      – Если бы вы знали, как это хлопотно в мои лета перемещаться по самолету… Если б вы только знали!
      – Да… У вас такие большие лета? – открывается девочка без особого энтузиазма, что я четко фиксирую, как ситуацию под номером 126, к которой следует применить методу под номером 211. Методу нарастающего скольжения вдоль женского сознания с постепенным наращиванием магнитных полей, все более и более притягивающих собеседницу. Приблизительно нечто такое.
      – Посудите сами! – начинаю, тяжко вздыхая. – Без нескольких месяцев мне 139 лет. Это, конечно, не значит, что я прожил столько. Просто, когда я пришел Оттуда, за мной уже числился стольник. Сто лет одиночества и тишины, и непрерывных скитаний по самым далеким звездам в поисках возвращения. Вот только не знаю, куда? Знал бы, сказал – не жалко – но это действительно мне неведомо. Ну, а 39 земных осеней – всего лишь транзит. Как попытка обнаружить свои следы, опять-таки, чтобы вернуться… В писании от Рюмашевского – был и такой античный философ, он, собственно, есть и сейчас – по этому поводу сказано: «Возвращение – конечная цель дороги!» И это святая правда, как и все остальное, что говорит этот древный малый. Мы уходим, чтобы вернуться. Туда, где нас еще не было и где никогда не будет. Даже, если уходим в Канаду. Даже, если и навсегда. Верно?
      В каждом самолете, летящем в Канаду, как минимум четверть невозвращенцев, почему так и хлопотно получить канадскую визу. К этой категории я однозначно отношу и Натали, о чем свидетельствует выражение ее лица, характерное для решившихся. Так происходит почти со всеми, кто впервые отрывается от корней. До последнего момента их вдохновляет многое – и элемент романтики, и далекие страны, и радужные перспективы, и возможность развязаться с паскудной совейской действительностью… Еще за день до отъезда они продолжают ловить свой кайф, правда, к нему уже примешивается нечто тревожное. Друзья, знакомые, близкие им откровенно завидуют, что нормально для остающихся и что, естественно, их поддерживает. Но все это мигом кончается, как только пересекается рубикон, и последняя шереметьевская крыса проставляет последнюю печать в паспорте. Вот тогда, оказавшись в совершенно пустом пространстве, они до конца просекают, в какую ввязались игру, отчего их лица и приобретают специфическое выражение.
      Мое финальное «Верно?», навешанное Натали, было пробным шаром, с целью ее дешифровки. Она не сразу раскалывается, но по ее реакции я понимаю, что не ошибся.
      Минут через пять мне удается ее расчирикать, а еще через пару картиночек, она окончательно выползает из транса, оказавшись на редкость смышленой и милой девочкой.
      Меня настолько заносит от такого неожиданного подарка судьбы, что я впервые за долгие одиннадцать лет ныряю под крышу Эр. Гуру я, правда, не вспоминаю.
      – Эр Рюмашевский, – представляюсь Натали, выбрав для этого самый подходящий момент. – Можно и просто Рю, но только в особенно нежных случаях.
      – Наташа, – коротко отвечает девочка, не сильно насторожившись по поводу Рюмашевского. А зря!
      Наташа – чудесное имя, но называть ее так мне как-то не хочется. Одна Наташа у меня уже, вроде, была и, значит, этого зайчика следует переиначить.
      – Между прочим, – подъезжаю к ней с этой целью, – Монреаль, куда мы приземляемся, это сердце франкоязычной провинции. И в целях скорейшей твоей адаптации, – я как бы случайно перехожу на «ты», – мне лучше называть тебя Натали, если ты, конечно, не против.
      – Пожалуйста, – соглашается зайчик. – Меня, кстати, так папа зовет.
      Я чуть было не сказал, что ее папа большой мудак, раз отпустил на чужбину такого несмышленыша. О чем он думал – этот наталийский папик – когда подписался на такое сальто? Вариантов, при которых его крошку-дочь в оконцовке прихлопнут было немерено, а вот хороших раскладов – раз, два, и обчелся. Натали было двадцать, и этим уже многое сказано. Ну и на Танечку «из Норвегии», чувствующей себя в эмиграции, как рыба в воде, она тоже не походила.
      Позднее Натали мне все же призналась, что едет в Канаду с концами, причем совершенно не представляя, как это делается. Она даже не знала о возможности заявления на убежище. Ехала она, как и я, в Торонто, где у нее имелись какие-то знакомые, которые и должны были помочь ей в первое время. У меня они тоже имелись, но я даже не думал к ним приближаться, прекрасно зная, из какой породы все эти знакомые, которые неплохо слушаются по телефону на расстоянии в десять тысяч камэ, и как они преображаются в непосредственной близости.
      В процессе обсуждения вариантов зацепиться в Канаде, вернее, в процессе моих наставлений, она засвечивает свой наличман, считая его не хилым, к моему плохоскрываемому восхищению. Только не подумайте, что это были какие-нибудь жалкие двадцать баксов. Ни-ни! У нее было аж целых четыре сотни! С ума бы не сойти! Вот с таким активом этот глупыш намеревался атаковать чужбину, даже не зная о возможности сделать «айзюль», при котором, как я сам опрометчиво думал, можно и вовсе обойтись без лавэ. Когда она объявляет мне размеры своего капитала, я до конца понимаю, какой ее папик мудак, а заодно и то, что и маман у нее не самая мелкая дура.
      – И как ты собираешься с такими лавэшками, в смысле, денюжками, окапываться в Канаде? – интересуюсь я у нее.
      – Ну, на первое время хватит… А потом, я знаю хорошо английский и что-нибудь придумаю, – завершает она не очень уверенно.
      – Что-нибудь не пройдет, и вариант у тебя один – заявление на политическое убежище. А все остальное туфта, если ты, конечно, с разгона не выскочишь замуж за канадского миллионера. Но, как я знаю, с разгона они не женятся, и, стало быть, надо крутить «айзюль».
      – А что это значит – «айзюль»?
      Какое-то время у меня уходит на то, чтобы детально расписать ей эту методу, и Натали, будучи девочкой сообразительной, быстро в нее врубается, как и в то, что других реальных вариантов у нее нет. Правда, сначала малость менжуется, и это вполне понятно. Ведь не так просто в течение нескольких минут из, в общем-то, обычного путешественника, решившего зацепиться в стране за счет английского языка, превратиться в соискателя политубежища, люто преследуемого властями родной страны.
      – Я, вроде, не Солженицын! – довольно ехидно замечает Натали, после того, как я заканчиваю ее просвещать.
      – И даже не Солженицына, – соглашаюсь я. – Однако, Канада, подписавшая Женевскую Конвенцию, ежегодно предоставляет убежище тысячам эмигрантов, и от солженицыных они так же далеки, как Аль-Капо-не от Патриарха всея Руси. Так что проблема лишь в том, чтобы в тебе обнаружилось что-нибудь конвенциальное. И оно обнаружится, даже не сомневайся, и не как-нибудь по касательной, а по самой полной программе. Мы устроим прямое попадание снаряда в Женевскую Конвенцию, и на этом все и закончится. Ну не для тебя, конечно, а для Иммигрэйшен оф Канада. Обещаю железно, ты только забудь о своем английском и можешь считать, что Канада у тебя в карманчике!
      – Откуда ты все это знаешь? – Натали впервые обращается ко мне на «ты», удивляясь моему поразившему ее «кругозору».
      – Я, кажется, уже сообщил о своем сногсшибательном возрасте. И, между прочим, на тех отдаленных звездах, по которым я так долго слонялся, тоже пахала Конвенция. Там она, правда, называлась иначе, но это уже нюансы. Главное, что на каждой звезде мне моментально предоставляли убежище. Вот оттуда мой опыт, женщина!
      – Да-а-а… – роняет Натали, пытаясь осмыслить и звезды, и все остальное, навешенное мною за истекшие полчаса.
      – Скажи, дружочек, – подъезжаю я к ней по новой, – а отчего тебе вдруг разонравилось жить на Руси? Я потому спрашиваю, что мне действительно интересно, почему в таком юном возрасте возникает желание поменять страну. Ведь, меняя страну, человек, в сущности, хочет изменить жизнь. Ну, а у тебя – ты только не обижайся – жизни, в общем-то, еще и не было, и, значит, изменять тебе тоже нечего. Или, может, я что-то неправильно понимаю?
      Как и все еще юные люди, Натали имеет претензию считать себя достаточно опытной, и потому мой наезд на больное место воспринимает обиженно, что ей, кстати, очень подходит. Мне так и хочется притянуть к себе эту девочку и поцеловать ее мило надутые губки.
      – Ну, во-первых, – открывается Дутик (как я мысленно назвал ее в этот момент) со значительным видом, – жизнь у меня была. И двадцать лет – это не так уж и мало…
      – Конечно-конечно! – вставляю я крайне весело, великолепно представляя, что под прожитой жизнью подразумевается парочка охломончиков с раскуроченными сердцами, и, возможно, охломончик третий, когда-то разбивший ее собственное наталийское сердце. И это, разумеется, очень много.
      – А во-вторых! – продолжает Натали, но я ее снова сбиваю все тем же «Конечно-конечно!».
      – Что, конечно?! – она уже явно заводится.
      – Не обращай внимания. Это такая у меня привычка – соглашаться с человечеством, даже его не выслушав.
      – Так вот, во-вторых, – заканчивает Натали подчеркнуто твердым голосом, – мне просто не хочется жить в России. Разве этого недостаточно?
      – А вот это действительно странно. Мне, например, в свои двадцать лет очень нравилось жить в России.
      – Тогда было другое время!
      – А тебе-то откуда знать, какое тогда было время?
      – Это очевидно!
      – Хорошо… Пусть время было другое. Оно, кстати, всегда другое. Ну, а чем вам, мадам, не по сердцу нонешние времена? Вам не нравятся Ельцин, Чубайс, Гайдар? Ну и хрен с ними. Они, между прочим, и сами себе не нравятся, и они еще не Россия. И беспредел да анархия – тоже еще не Россия. Так что же вас так раздражает в этой чудесной стране, раз вы готовы с разгона шлепнуться на Канаду? Ладно, можете не отвечать, я все понимаю. Вам не нравится Аддис-Абеба, и я заранее поднимаю руки, потому как и мне она тоже не нравится. Да, Аддис-Абеба – это и впрямь ужасно, однако, должно же и в России что-нибудь человеку не нравиться. Так пусть это будет Аддис-Абеба! Заметано?
      – Аддис-Абеба?! – не сразу врубается девочка, еще не до конца привыкшая к моим зигзагам.
      – Аддис-Абеба, солнышко, – говорю я трагическим шепотом, и мы начинаем смеяться. Собственно, смеется одна Натали своим звонким и чистым смехом.
      С этой минуты я начинаю работать почти без пауз, выстраивая пирамидки одну за другой, решив, что самое время атаковать ее абракадабрами. Я не человек – я непрерывный фейерверк над оказавшимся в загоне зайчиком. И зайчик, надо отдать ему должное, по достоинству оценивает мою технику существования, а временами и ассистирует, вставляя какой-нибудь милый кирпичик в возводимую мной пирамидку. О том, что впереди чужбина, она уже напрочь забыла, и ее колокольчики разносятся по всему салону, отчего недотрога, пробегая мимо, одаривает меня взглядами типа: «А ты, шельма, времени не теряешь! Ну-ну!». «Канай дальше, грымза! – отвечает моя улыбочка. – Тебя это не касается».
      – А, кстати! – начинает любопытствовать «моя Натали», как сказал бы господин Грушницкий. – Ты, кажется, тоже едешь в Канаду?
      – Откуда такая прозорливость?
      – И, как я поняла, не на время?
      – Совсем горячо.
      – И что, тебе тоже мешает Аддис-Абеба?
      – Ни в коем разе! Слабо этой дуре мне помешать. Мои обстоятельства более трансцендентные.
      – А если конкретно?
      – Ка-ко-е жестокое слово! Особенно в твоем исполнении. Помнится, была у меня подружка, которая просто задолбала этой своей конкретностью. У нее даже любимая присказочка была на эту же тему: «Где уж нам уж там уж за конкретных выйти замуж!» А вот и другой ее перл из области междусобойчиков. «Первая колом, вторая соколом, а третья ласточкой!» – говорила она с потрясающе умным видом и начинала ржать, как полковая лошадь. Ну, а третья ее считалочка и вообще сводила с ума…
      – Та-а-к! – тормозит меня Натали. – Мы, кажется, начинаем увиливать!
      – Отчего?
      – Напомни, пожалуйста, как тебя величать, а то я как-то не расслышала по первому разу.
      – Рюма Рюмашевский! Можно и просто Рю, раз я тебе так понравился.
      – Так вот, месье Рюмашевский! – журчит Натали, игнорируя «так понравился». – Хотелось бы знать, если то, конечно, не тайна, отчего и вы оказались в этом самолете?
      – Я не увиливал, девочка. Я просто не хотел говорить о грустном. Но раз ты так несгибаема, я дам тебе полный расклад. Есть такая птица – альбатрос… Впрочем, сначала я закурю, ибо всякий раз, когда о ней вспоминаю, меня начинает трясти. – Глубоко затянувшись, делаю короткую паузу, а потом продолжаю отрешенным голосом. – Альбатрос, Натали – не просто птица. Это буря с крыльями. Альбатрос существует только, пока летит. И не над цветущими странами, а над мрачными темными волнами, далекими от земли. Его пристанище – небо. Его любовь – одиночество. Его время – буря. У альбатроса есть странное хобби – провожать в непогоду девочек, пардон, суда, потерявшие ориентиры. А когда кончается шторм и открываются чистые воды, когда на горизонте возникает земля, альбатрос «отпускает» корабль и возвращается в бесконечность. Так он живет, пока не ослабевают его мощные крылья и не опустошается его душа. Альбатрос существует, пока летит. Потому я и здесь, в этом с тобой самолете…
      В притихших глазах Натали появляются первые признаки сострадания с примесью безоглядности. Девочка зацепилась, и, значит, я не ошибся в этом пушистом зайчике.
      – А ты любишь стихи? – спрашиваю чуть ли не шепотом.
      – Да… – так же тихо отвечает она. – Особенно Рубцова.
      – Ну а кто еще, окромя Рубцова, согревает твое юное сердце?
      – Еще Есенин.
      – А как насчет Маяковского?
      – Не очень, – честно признается поклонница Есенина и Рубцова, и это очень банальная схема. Мне редко встречались женщины, относящиеся одинаково хорошо к Есенину и Маяковскому, тем паче, что с последним не каждый знаком в его лучшем виде.
      – Это оттого, малыш, что ты его просто не знаешь. Для тебя Маяковский – «Стихи о советском паспорте». Но это не он – это его жалкое отражение. А настоящий Владимир Владимирович – это «Облако в штанах», «Флейта-позвоночник» и многое другое. Маяковский – один из величайших поэтов двадцатого века, и чтобы ты это почувствовала, я прочту тебе кое-что из его ранних опытов, ибо все последующее – проходняк.
      Я декламирую свои любимые отрывки из «Облака», и они ей, очевидно, нравятся. Они и не могут не нравиться, если с головой у тебя порядок.
      – Вот что такое Вэ Вэ Маяковский, ушедший именно так, как и подобало великому футуристу. Ты, конечно, знаешь, что он застрелился, но навряд ли ведаешь о причине.
      – Я недавно читала, – вспоминает она, – что его убрало ГПУ.
      – Чушь! Это придумали стервятники-журналисты для большего ажиотажа. ГПУ убрало Есенина, а Маяковского погубила лестница. Если интересно, я расскажу.
      – Конечно! – отвечает Натали, уже готовая слушать своего Учителя до искончания вечности.
      – …В те времена в Белокаменной обитала мадам Полонская, слывшая первой красавицей столицы. Между ней и великим футуристом завязалась большая любовь, по крайней мере, со стороны футуриста. Ну, любовь, как ты знаешь, должна заканчиваться дзэном, что на древнеяпонском означает интимную близость. Но у Маяковского по этой части имелась одна проблема – Лили Брик. Это немножко другая тема, и мы не будем на ней останавливаться. Скажу лишь одно – постигать дзэн великий футурист мог только с Брик. Но любовь есть любовь и однажды, сорвавшись, он отправился к своей красавице, надеясь добраться-таки с ней до дзэна, но, к сожалению, не добрался. Короче, не смог. Не смог со своей самой любимой женщиной. А потом была подло скрипящая лестница, на которой раздавленный футурист и пустил себе пулю в лоб. Так говорят одни, другие утверждают, что это случилось позже, а как оно было в действительности, никто не знает. Однако, при любом раскладе виновата лестница… Ну как тебе эта картиночка?
      – Тяжелая. Но… Но как это может быть? – Я, конечно, понимаю, что она имеет в виду. И понимаю, как мало она еще понимает, несмотря на свою смышленость.
      – Элементарно, девочка! Такое часто случается, особенно с поэтами – когда любишь одну, а хочешь другую. А если не хочешь, то, стало быть, и не можешь, в чем, собственно, и заключалась трагедия Маяковского.
      – А можно тебя спросить? – робко встревает девочка, и меня умиляет случившаяся с ней метаморфоза. Еще двадцать минут назад, она начала бы иначе – «Я, кстати, хотела тебя спросить», при этом слегка задиристо. Но двадцать минут – это очень много, когда на манеже работает Эр в своей самой чудесной форме.
      – Вообще-то нельзя, но если ты хочешь, можно.
      – А чем ты сам занимаешься? – Натали бесподобна в своем желании постичь необычного для нее человека, то бишь, добраться до самой сути. Прямо как Пастернак во времена своей зрелой юности.
      – Всем чем угодно, в зависимости от погоды.
      – Я серьезно!
      – А если серьезно, то это очень сложный вопрос. К примеру, последние два года я находился на должности Смотрителя Луж. Есть и такая профессия. Будучи безработным, я как-то проходил мимо министерства плохой погоды, на стене которого висело красочное объявление. – В качестве последнего читаю Натали одну из своих миниатюр:

      «В министерстве плохой погоды
      объявляется конкурс на должность Смотрителя Луж.
      Одиноким предоставляется осень».

      – Оно мне понравилось, – продолжаю я. – Да и конкурс оказался не самым сложным. Я победил в нем играючи, тем паче, что других соискателей просто не было. Так мне досталась должность Смотрителя Луж. И, между прочим, меня не кинули, потому как действительно предоставили осень, в которой я и прожил последнюю двушку, присматривая за лужами.
      – Замечательная профессия! – подыгрывает Натали.
      – К тому же, вечная, ибо зимы там не было. Там была только осень, и работы всегда хватало. За каждую лужу мне платили рупь, и потому хрустов у меня было немерено. Только вот тратить их было некуда, потому как вокруг была только осень. Одна только осень, и ни одного человечка.
      – Ну, а чем ты занимался до луж?
      – Ты хочешь знать правду?
      – Естественно!
      – Лады, малыш, лужи, конечно, шутка. А занимался я, самыми разными делами. Рисовал картиночки, любил ненормальных женщин, почему-то всегда ненормальных, разводил совершенно нормальных лохов, парился в Бутырском замке, кувыркался в СИЗО на Петровке, отдыхал в Варшавской централке, рэкетировал челноков на Короне – это центровое местечко в Варшаве – бомбил экспрессы на польских трассах, экспроприировал тачки, перегоняемые из Германии… Хватит, или продолжить?
      – Не верю! – заявляет Натали, однако, слегка растерянно, что я вижу по ее глазам. Значит, нужно ее расслабить и лучше всего это сделать, представив себя поэтом, что всегда мне в большую падлу. Но ситуация с Натали этого требует настоятельно, ибо юные женщины совершенно не боятся поэтов, и очень-очень напрасно.
      – Правильно делаешь, что не веришь, это снова шутка. И если совсем серьезно, то всю свою жизнь, пока не скитался по звездам, я занимался только одним – писал стихи. И, стало быть, я поэт. Поэт милостью женской. Особенно ценят меня старухи, которым больше двадцатки. Все остальные меня ненавидят.
      – Опять не верю, – открывается зайчик и замечательно попадается.
      – Джаст э момент!
      Не мешкая, я презентую ей две свои книжки – «Прикосновение» и «Осенний волк». В «Прикосновении» моя фотография, наглядно подтверждающая, что я не подсунул ей какого-то другого поэта. Эту книгу я не надписываю – достаточно моего лица – а на титульном листе «Осеннего волка» размашисто вывожу: «Многомудрой и многоопытной Натали от начинающего волчонка». На эту ехидную надпись девочка не реагирует – настолько для нее неожиданно, что я и впрямь поэт, да еще публикуемый.
      – Я, Натали, и есть тот самый осенний волк. Но это ты поймешь позднее, когда ознакомишься с моми виршами. А теперь убери их подальше, один вид этих книжек действует мне на нервы, как напоминание о прошлой жизни, которой больше не будет…
      К этому моменту по салону начинают разносить еду. Ее нам доставляет та самая кукла, которую я шлепнул по заднице.
      – Перед встречей с чужбиной нам надо хорошо заправиться, так что очищаем меню под ноль, – объявляю зайчику и принимаюсь за свой поднос, начиная с крабовых палочек, к которым питаю слабость. Их, к сожалению, самая малость и, быстро с ними покончив, я решаю экспроприировать своего дружочка.
      – Так, Натали! – говорю, изымая у нее из под носа порцию деликатеса. – В Евангелии от Иоанна сказано, что потребление палочек – великий грех, и чтобы небеса на тебя не окрысились, я беру этот грех на себя. Видишь, какой я добрый…
      Натали наблюдает за моими действиями, не говоря ни слова, с сильно озадаченным выражением лица. Но на палочках я не останавливаюсь, ибо со своими корнишонами, а заодно и сырком я тоже уже расправился и мне их тоже оказывается недостаточно. Сырок я изымаю, вспомнив главу от Матфея, а корнишоны – при помощи новейшей теории, согласно которой у женщин от них начинаются галлюцинации. И только после этого, Натали, наконец-то, приходит в себя от поразившего ее беспредела.
      – Какое хамство! – пищит она, закрывая подносик руками, однако, поздно.
      – Ладно, не дергайся, – успокаиваю я «терпилу». – Чичас мы все восстановим.
      Я торможу стюардессу и, показывая на Натали, объясняю, что моя подружка не ела уже ровно четыре дня и потому остро нуждается в дополнительной пайке. Натали пытается встрять, ибо такая интерпретация ее сильно шокирует, но у нее это не получается. В конечном итоге, ей приносят второй поднос, и на этом базар заканчивается.
      – Ты всегда так решаешь свои проблемы? – интересуется зайчик, принимаясь за деликатес.
      – Не всегда. Только, когда светло. А почему мне сейчас светло, ты, разумеется, понимаешь… Ну как палочки?
      – А ты знаешь, вкусно, – соглашается Натали.
      – Еще бы! Где же ты видела грех без кайфа?!
      Покончив с едой, я решаю слегка ее озадачить. Этот приемчик под номером 44 я применяю довольно часто и всегда с успехом.
      – А теперь скажи мне, дружочек, – начинаю на полном серьезе, – почему ты меня обманула?
      Натали меня пока ни в чем не обманывала, но именно в этом вся соль приемчика. Девочки всегда начинают хлопать ресницами, пытаясь понять, на что я конкретно обиделся, и лихорадочно вспоминать, в чем они меня обманули.
      – Я! тебя обманула?! – удивляется Натали, широко распахнув глаза.
      – Ладно, проехали! Это, в принципе, мелочь, но мне просто немножко обидно.
      – Подожди! – волнуется зайчик. – Что ты имеешь в виду?
      – А ты – молодец! – замечаю я с восхищением. – Торжественно снимаю шляпу, точнее, скальп.
      – Что ты такое говоришь? – волнение зайчика достигает апогея.
      – Я говорю, что ты меня одурачила. Но женщины издревле лапшуют мужчин, так что ничего особенного и не случилось. Правда, от тебя я этого не ожидал.
      – Значит, я тебя обманула, да?! – волнение переходит в ожесточенность.
      – К сожалению, да.
      – Ну и когда же?! – еще более зло вопрошает мой маленький дознаватель.
      – Сама знаешь.
      – И правильно сделала! – наконец-то она въезжает и только потому, что в этот момент меня подводит лицо.
      – Поздно, девочка, поздно. Надо было сразу просечь эту фишку, а ты только и делала, что оправдывалась. А это очень смешное занятие – оправдываться, не будучи виноватой. И потом, нельзя так бурно на меня реагировать. Это опасно для настроения.
      – Спасибо за предупреждение. В следующий раз я на тебя вообще не стану обращать внимания.
      – Не выйдет. Так говорили все и даже сама баронесса Фу. Но ни у кого это не получалось.
      – Интересно, ты всегда такой или это мне так крупно повезло? – чирикает Натали, состроив милую рожицу.
      – Какой, такой?
      – Центростремительный! – Словечко в самое яблочко, и я отдаю ей должное.
      – Исключительно по нечетным дням. А по четным я центробежный. Ну, а в паузах между днями я пребываю в веках, точнее, тихо отсутствую. А отсутствие – есть способ присутствия там, где тебя нет. Но мы, кажется, отвлеклись… Так о чем мы журчали? Не обо мне ли случайно?
      – Мы, по-моему, только о тебе и разговариваем! – Знакомая фраза, слышимая мною не раз.
      – Ну, это вполне естественно – о чем же еще рассуждать на такой высоте?!
      – Какое потрясающее самомнение! – зайчик старается быть ехидным.
      – Согласен. Самомнение, действительно, бьет через край. Это праздник, который всегда со мной, но я хочу сообщить тебе нечто другое. Нечто, ужасно важное. С этим я пришел, с этим я и уйду… – Уже по одной этой связке понятно, в какую далекую степь меня понесло. Однако, не донесло. – Да, Натали, я поведаю тебе это нечто, но только с одним условием.
      – Оно обязательное?
      – Без него не получится, ибо за все надо платить. Впрочем, плата будет умеренной, и поцелуйчики тебе не грозят. Хотя бы потому, что я никогда не занимаюсь рэкетом, в смысле вымогательством, а потом, мне этого пока не хочется.
      – Вот и хорошо, что не хочется! – отчеканивает Натали, но, как мне кажется, слегка раздосадованно.
      – А когда захочется, я сообщу. Так что особенно не расстраивайся.
      – А нельзя без?
      – Без поцелуйчиков, что ли?
      – Именно.
      – Можно, но не нужно. Без них мы с тобой очерствеем, и, как следствие, отвердеем. А в отвердевшем состоянии неизбежно все проиграем, и в результате нас депортируют. Это как в рукопашном. Чтобы победить, необходимо расслабиться перед боем, а те, кто выходят на ринг зажатыми, всегда проигрывают. Но о поцелуйчиках пока забудем, мое условие более тихое – твое обещание сохранить тайну, которую я доверю. Заметано?
      – Заметано! – соглашается зайчик уже моими словами.
      – …Вот ты думаешь, что я – поэт. Думаешь правильно, но это уже из прошлого. Из такого далекого, что лучше о нем забыть. А в настоящем я нечто иное и это моя самая большая тайна. Настолько большая, что я скажу тебе только на ушко, – наклонившись, я шепчу ей трагическим голосом, растягивая слова. – Я тра-ва, На-та-ли! Я тра-ва пе-ре-ка-ти веч-ность…
      Зайчик осмысливает очередную порцию лапши, в которой, между прочим, есть доля истины, а я продолжаю, откинувшись в кресле:
      – Вот так, Наталончик! Теперь ты знаешь, что я – трава. Но Канада не предоставляет убежище травам, и если Иммиграция это пронюхает, меня ожидают стальные браслеты и самолет в обратную сторону. Так что об этом ни слова, даже если начнут пытать.
      – Не бойся, бедненький! – включается Натали. – Я никому ничего не скажу.
      – Спасибо, малыш – ты настоящий кореш, в чем я ни капельки не сомневался, потому и доверился так безобразно, в смысле легко и раскованно…
      Затем я решаю, что пора уже расставить акценты, ибо на табло зажигается надпись и самолет идет на посадку.
      – Значит так, Натали! – начинаю железным голосом. – Шутки в сторону. Прямо на нас надвигается чужбина, а это не самая хилая дура. Так что командовать парадом буду я. Все, абсолютно все, будет развиваться по моей схеме, и только тогда мы выиграем. Заметано?
      Натали молчит, и это понятно – как-то слишком уж резко я на нее обрушился. То, что она за меня зацепилась, очевидно, как дважды два, но одно зацепиться, а другое – целиком и полностью отдаться в чужие руки, что я, собственно, от нее и потребовал. Видя, что она менжуется, я подъезжаю с другого фланга:
      – Мы, конечно, как-нибудь выберем время и навестим твоих знакомых в Торонто, от которых – и ты мне поверь на слово – никакого понта не будет. Но это позднее, а пока нам не стоит спешить в этот город, ведь, как только мы объявим «айзюль», наше перемещение по Канаде будет ограничено. Поэтому, пользуясь случаем, мы тормознем в Монреале на пару-тройку деньков перед предстоящей нам сдачей в плен. Монреаль – это Франция на континенте, и было бы крайне непростительно не познакомиться с ней поближе. Значит, расклад такой – сначала расслабляемся в Монреуполе, затем двигаем в Торонто и начинаем крутить «айзюль». Ладушки?
      Зайчик продолжает молчать, не в силах принять решение.
      – Хорошо, пускай не ладушки. Я согласен и на оладушки. Скажи свое «да», и все станет на свои места.
      Но она и на оладушки не подписывается, и чтобы выманить ее из тупичка, я решаю резко обострить ситуацию:
      – Понял! Моя картиночка тебя не устраивает, а это, значит, что ты мне не веришь. И если оно действительно так, я возвращаюсь к себе и будем считать, что мы просто убили время и ничего более. Ты двигаешь направо, я налево, и наши дорожки, увы, расходятся… – После необходимой паузы, до предела сгустившей установившееся между нами пространство, я продолжаю самым подходящим голосом. – Ну, а если все-таки веришь, то скажи об этом сейчас. Скажи, хорошенький, и я останусь с тобой навсегда…
      Натали поднимает глаза, и что-то пронзительно синее накатывает на меня волной.
      – Я тебе верю… Но…
      – Никаких но! Раз веришь, я остаюсь, и впереди у нас целая жизнь. И чужбина, на которой мы будем счастливы… А теперь, – я наклоняюсь к ней очень близко, – у меня к тебе большая просьба. Пожалуйста, закрой глаза. Только на одно мгновение.
      – Зачем? – не понимает она, продолжая накатывать синевой.
      – Так надо, маленький. На острове «Монамур» есть такая традиция – если женщина выражает согласие, она закрывает глаза. И я заклинаю тебя всеми осенними волками в мире, сделай это, дружочек. Я тебя очень, очень прошу…
      Натали закрывает глаза, и я ее тихо целую в губы. Затем, взяв ее личико в руки, снова целую, но уже по-другому, как и должно осеннему волку целовать подрастающего зайчонка.
      – Не бойся, любимая, я буду всегда с тобой и никому тебя не отдам… И буду любить тебя так, как любят последнюю в мире женщину…
      Вот так я говорил, продолжая целовать Натали, которая решилась уже на все, поверив человеку, которому как раз и нельзя было верить. Странная, ребятки, эта штука – жизнь. Странная до невозможности…

      В аэропорту «Мирабель», довольно быстро пройдя погранцов и таможню, мы меняем зеленые на канадские и выползаем на улицу, где вереницей стоят такси, за рулем которых, все больше, негры.
      Таксер довозит нас до Монреаля и оставляет у какой-то гостиницы, расположенной в Даунтауне. Еще при посадке я популярно ему объяснил, что отельчик должен быть в норме и непременно в центре.
      Двухместный номер мы сняли в считанные минуты, причем никто не домогался до нашего семейного статуса. Обошелся он мне в сто двадцать долларов в сутки, но денег тех стоил, настолько в нем все было мило и комфортабельно.
      Предложив Натали похозяйничать, я выхожу на улицу с намерением слегка прошвырнуться. Впрочем, далеко от гостиницы не отклоняюсь, чтобы случаем не потеряться, в силу своего топографического кретинизма. С ориентиром на местности у меня врожденная несовместимость.
      Вернувшись в отель приблизительно через час, застаю Натали на кровати, с простыней, натянутой до самого личика, отчего стремительно вспоминаю Наташу и тот номер в гостинице «Россия». «Неужели?!» – думаю я, но тут же себя торможу, решив, что этот зайчонок просто очень стеснительный. Ей двадцать лет, времена совершенно другие и поверить в то, что она еще девочка, мне решительно невозможно. Тем более, с учетом ее многократных намеков на то, что жизнь у нее уже была. Но я ошибаюсь – Натали оказывается девочкой, что в сочетании с моими непроизвольными ассоциациями прямо-таки потрясает:
      «О, Иезус Мария! Надо же было такому случиться! Прошло сто лет, и все вернулось на круги своя. Такая же девочка, такое же имя, такие же пронзительно синие глаза, снова гостиница… Только я уже очень другой…»
      Затем долго лежу на спине, не очень ясно понимая свое состояние и совершенно не зная, что с этим зайчиком делать дальше, ведь, несмотря на все, что гнал в самолете, я и не думал пристегиваться к ней основательно.
      Очнувшись от легкого транса, Натали придвигается ко мне вплотную и начинает смотреть на меня так пристально, как будто хочет крепко запомнить каждую черточку моего лица.
      – Я и не думала, что это случится вот так, – говорит она после паузы и очень трогательно меня целует.
      – Именно так оно и случается, то бишь, падает с неба, как снег на голову. А если не падает, а подползает, значит, не многого стоит… – Затем, опережая ненужные мне вопросы, делаю ей предложение:
      – Так, малыш! У меня есть одна совершенно монреальная идея. Сейчас мы слегка прошвырнемся по Франции, где-нибудь перекусим, а потом вернемся в избушку и будем долго-долго любить. Ладушки?
      – Оладушки! – соглашается счастливый зайчик, после чего я, не мешкая, двигаю в ванную.
      Когда возвращаюсь, она просит меня отвернуться, ибо ей стыдно представать предо мной в обнаженном виде. С женщинами и даже более опытными, чем Натали, такие казусы порой случаются, и я без всяких препирательств поворачиваюсь к ней спиной. Зацепив свои шмотки, она исчезает в ванную, откуда появляется довольно скоро в самой чудесной форме.
      Покинув гостиницу, мы около часа болтаемся по Даунтауну, затем заходим в одну из пиццерий, где очень уютно проводим время. После пиццы и нескольких бокалов «Молсона» возвращаемся в отельчик и приступаем к более глубокому освоению дзэна. Несмотря на небольшой протест со стороны Натали, я оставляю ночник включенным, дабы видеть ее глаза. Так оно мне милее.
      По второму удару я беру ее совсем иначе, выкладываясь на все сто. Ее слабые точки уже известны, моя техника в полном порядке, и минут через десять Натали причаливает. И, наконец-то, становится женщиной в моем понимании этого слова.
      После паузы, заполненной обычными в таких случаях «междометиями», мы делаем третью, последнюю ходку, пока она не затихает в моих руках, изогнувшись «смертельной» дугой.
      Перед тем, как заснуть, Натали, опять накатив синевой, задает совершенно убийственный для меня вопрос:
      – Скажи! Все, что ты говорил в самолете, остается в силе?
      – Конечно, солнышко! – отвечаю, чувствуя себя редкой сволочью. Но ответить ей в этот момент по-другому я просто не мог.
      Успокоившись, она засыпает самой счастливой в Монреале женщиной, разметав по подушке свои пушистые длинные волосы. Они почти золотые, но почти не считается, да и будь они из самого чистого золота, это мало бы что изменило.
      Дождавшись, когда она крепко заснет, я осторожно высвобождаю левую руку, на которой покоится ее головка, и встаю с кровати. Заснуть мне слабо – я уже и не помню, когда находился в таком запутанном состоянии.
      С одной стороны, мне хорошо и светло, с другой – несказанно муторно. И такое порой случается. Хорошо от этой чудесной девочки с пронзительно синим взглядом, которая так безоглядно вручила себя человеку, еще несколько часов назад для нее совершенно чужому, а теперь, безусловно, самому близкому в этом очень далеком от дома городе. И, вероятно, во всей вселенной. Ну, а муторно оттого, что мне предстоит сотворить с ней завтра.
      Одевшись, я незаметно выхожу из номера и выкатываюсь на улицу. Уже около трех часов ночи, однако, прохожих вокруг достаточно. Слушая французскую речь, тогда еще абсолютно мне непонятную, и выкуривая сигаретки одну за другой, я очень долго и мучительно размышляю над сложившейся ситуацией. Оставить Натали при себе я не мог, и на то были две причины. Во-первых, она – это та же Россия, от которой я с таким трудом оторвался. И чужбина меня не спасла бы, останься рядом со мной этот чудесный ее осколочек. Мне нужна была принципиально другая жизнь, в которой от прежнего не было бы ничего, насколько это возможно.
      Было и нечто еще, не позволяющее оставить ее при себе. Я ведь не знал, что меня ждет в Канаде, и допускал наличие в Иммигрейшен оф Канада «межконтинентального» компьютера для пробивки заявителей на убежище. Ну, а мои отпечатки пальцев, оставшиеся в ряде стран, в случае их засветки обрекли бы меня на неминуемую депортацию. Вот только осуществить ее реально канадским офицерам навряд ли бы удалось. По второму разу такой номер со мной не прошел бы. Будучи один, я элементарно просквозил бы в Штаты, а оттуда куда угодно. Но только, будучи один. А с Натали это представлялось сплошным безумием. Мы никогда не прошли бы эту синусоиду вместе, не прошли бы по определению. И что бы делала эта девочка, если меня, например, закрыли бы в Аргентине, или прихлопнули в Боготе? Что бы с ней сталось там? Панель, игла, и все остальное, чем бы накрыла ее чужбина и не канадской, вполне цивилизованной выпечки, а южноамериканской, стало быть, беспредельной. В Канаде она бы как-нибудь перебилась, а накрайняк, вернулась в родные пенаты. А вот в Южной Америке никогда, тем паче, оказавшись там нелегалкой. Но если бы я даже и утвердился в каком-нибудь Каракасе, она бы мне только мешала. Нет, оставлять ее при себе было никак нельзя, и, значит, отстегиваться следовало прямо завтра, пока ее синь не сильно меня затопила, и пока сама Натали еще не до конца уверовала в свое несусветное счастье. Но это, с одной стороны. А с другой – только от мысли, что уже завтра мне предстоит оторвать от себя эту девочку, эту тростиночку на ветру, и отправить ее в Торонто, после всего, что случилось с нами, мне становилось ужасно скверно. Где-нибудь в Москве я бы расстался с ней без напряга, да еще посоветовал бы на прощанье быть в будущем более осмотрительной. Но это в Москве, где она бы нырнула под крылышко своей семейки, немножко похныкала и успокоилась. А здесь, на чужбине, с четырьмя сотнями баксов и абсолютной неготовностью к предстоящей борьбе, оставлять ее одну было крайне подло.
      Вернувшись в номер, я еще долго пребываю в тяжелых раздумиях, пока Натали витает во сне на нашем случившемся «брачном ложе».
      «Я должен найти слова! – говорю себе, дымя сигареткой. – Они, конечно же, существуют, их надо только найти и подарить ей в качестве последнего своего презента, дабы выползти из ситуации, в которую загнала меня Россия. Опять Россия! Что ж ты так крепко ко мне прилепилась? Почему никак не оставишь в покое? Чего тебе надобно, старче?»
      Но я так и не нашел единственно верных слов, которыми смог бы погасить предстоящий Натали удар или хотя бы саммортизировать. Вероятно, их просто не было…

      Просыпаюсь поздно. Натали давно уже встала и с нетерпением ждет моего пробуждения. Когда я поднимаюсь, она подходит с сияющими глазами и крепко ко мне прижимается. «Да, это конкретное попадалово!» – думаю грустно, отвечая на ее поцелуи. Потом отстранившись маленько резче, чем следует, двигаю в ванную, где пребываю значительно дольше обычного. Затем очень обстоятельно перетираю с портье, хотя для того, чтобы заказать завтрак, даже при моем английском, достаточно одной минуты.
      Следующие полчаса проходят в тяжелом аквариуме. Какое-то время она продолжает щебетать по инерции, но постепенно стихает, почувствовав изменение. Я, в общем-то, и не говорю ничего «предательского», но, как всегда, подводят глаза. Они у меня очень слабые, и я никак не могу отвердить их.
      – Что-то не так? – спрашивает Натали после длинной паузы.
      – Да… – начинаю с трудом. – Не знаю, как объяснить… Короче, не так все просто…
      – Ты хочешь остаться в Монреале? – она сразу все понимает, и лицо у нее становится по-детски растерянным.
      – Да, – отвечаю ей мертвым голосом.
      – Ты хочешь остаться один?
      – Я не хочу, я должен остаться один. Это невозможно объяснить, но это действительно так. И если б я мог рассказать тебе всю свою жизнь, ты бы меня поняла…
      – Я и так поняла, – обрывает Натали, – вот только не надо ничего говорить. Пожалуйста, ничего не говори…
      – Хорошо! Я исчезну на пару минут, а ты постарайся успокоиться…
      Я быстро выхожу из номера, ибо оставаться с ней рядом в этот момент и нашептывать что-нибудь невразумительное просто невыносимо.
      Когда возвращаюсь – где-то минут через сорок – она сидит на кровати, обхватив коленочки и пребывая в какой-то прострации.
      – Натали, не надо так сильно расстраиваться – у тебя впереди еще целая жизнь и много-много счастья. А я не умею любить. Я давно утратил эту способность. А то, что случилось… Это была отчаянная попытка что-то вернуть… Мне казалось, что это возможно… Так мне казалось вчера, но теперь я до конца понимаю, насколько неизлечим. Ты очень хорошая девочка, и если бы я не был болен, то никогда бы от тебя не отказался. Но я болен, малыш. Я не знаю, как называется моя болезнь, но это правда…
      – Какая я дура! Боже, какая я дура! – она начинает тихонечко плакать, уткнувшись в свои ладошки.
      – Прости меня, девочка! – говорю, подойдя к ней вплотную и решившись сделать обратку, так как больше не в силах выдерживать эту сцену. – Считай, что ничего не случилось, что я ничего не сказал… Оставайся со мной. Плевать мне на все, что будет потом. Хрен с моей долбаной жизнью. Все, дружочек, промчались! – Я отнимаю ладошки от ее лица с намерением поцеловать, но она неожиданно вырывается и лицо у нее очень злое. Ненавидящее лицо.
      – Не прикасайся ко мне! – Резко поднявшись, она отходит в сторону.
      – Зачем так круто? – Меня удивляет ее стремительная метаморфоза. – Мы же, вроде, договорились?
      – Это ты с самим собой договорился! Интересно, на сколько часов?
      – На все оставшиеся времена! – отвечаю совершенно спокойно, потому как и сам уже изменился. Ее реакция на мой шаг навстречу меня здорово разозлила и, как следствие, уравновесила. Теперь моя совесть чиста, и от этой упрямицы я избавлюсь без всяких вздрагиваний.
      – И как долго означают твои «оставшиеся времена»? День, два, или, может быть, целых три? – уточняет она с сарказмом.
      – А хрен его знает! – отвечаю я так же. – Может быть, день, а может быть, два. Может год, а может быть, вечность, длиною в две с половиной недели. Это понятие всегда относительное.
      – Как ты себя называл?! – она, кажется, уже ликует. – Помнится, осенним волком. Красиво! Но только не очень точно.
      – А как бы было точнее? – вопрошаю я вкрадчиво, начиная ей любоваться. Есть женщины, которые в бешенстве хорошеют, и Натали, однозначно, из их породы.
      – Сказала бы, но ты обидишься.
      – Ни в коем разе. Я никогда не обижаюсь на женщин, даже если и обижаюсь. Так что смелее, дружочек. Давай, размажь меня по стене, я и это тебе прощу.
      – Не стоит, – уже не зло, а устало говорит Натали. – Сам догадайся, это очень простое слово.
      Мне почему-то сразу приходит в голову слово «крыса». Получается – осенняя крыса. Нет сомнений, что нечто подобное она и имела в виду. Стало быть, с подачи этого так называемого несмышленыша я просто осенняя крыса. И значит, я здорово лоханулся, когда посчитал ее зайчиком. Это ни хрена не зайчик. Это волчонок в заячьей шкуре. И оставь я ее при себе, она рано или поздно съела бы меня живьем. Ну-ну…
      – Уже догадался, – отвечаю с кривой улыбочкой. – Это, конечно, жестоко, но оспаривать я не буду. Тебе виднее.
      – Я устала! – говорит Натали. – Сделай одолжение, узнай, как мне быстрее добраться до Торонто.
      – С удовольствием!
      Причалив к портье и выяснив у него, что ближайший экспресс до Торонто отходит через полтора часа, тут же заказываю такси, а, едва возвращаюсь, как нам сообщают, что оно уже подано. Ничего не говоря, мы выходим из номера, и по тому, как она идет, я понимаю – с ней что-то опять случилось. Остановившись у машины, мы смотрим друг другу в глаза, и в этот момент Натали ломается, потому что все-таки не волчонок, а самый настоящий зайчик, ну, а все, что она наговорила в номере – исключительно от потрясения. И потому, что ей страшно расставаться со мной навсегда в этой совершенно чужой стране, где, по большому счету, ей просто некуда деться. Я все это вижу по ее глазам и мне снова становится скверно. А совсем уже тяжко, когда зайчонок, чуть было опять не расплакавшись, тихонечко сообщает:
      – Если хочешь… – Пауза. – Если ты хочешь, то я останусь… – Выдавив эти трудные для себя слова, она опускает глаза в ожидании моего вердикта.
      – Натали, – начинаю быстро, – мы сделаем так. Сейчас ты поедешь в Торонто. В Монреале я задержусь на несколько дней, не больше, мне действительно нужно побыть одному. А потом я приеду к тебе. Вот эти пятьсот баксов – отсчитав пять соток, кладу ей в руки – я отдаю тебе на хранение. Береги их и не вздумай тратить, они нам еще пригодятся. А теперь дай телефончик своих знакомых, чтобы я мог тебя отыскать.
      Пятихатка, врученная мной Натали – было единственным, чем я мог помочь этой девочке, чьи четыреста баксов для чужбины, в сущности, ноль. Если бы эти бабки я предложил ей в качестве разовой помощи, она стопроцентно бы отказалась, а вероятно, и оскорбилась, посчитав их платой за утраченную невинность. А так все вышло нормально, ибо деньги, оставленные ей на хранение, были лучшей гарантией моего возвращения, точнее, приезда в Торонто.
      – А ты точно приедешь? – спрашивает Натали, кажется, мне поверив. Это звучит так по-детски, что я едва опять не ломаюсь. Здорово меня пробивала эта синеглазая девочка и эта паскудная ситуация.
      – Обязательно, маленький, и очень скоро.
      Затем крепко ее целую и сажаю в машинку, навесив по ходу несколько самых подходящих словечек. Натали уезжает, и я остаюсь один. Моя совесть опять не чиста, но мне немножечко легче от подброшенных дольцев, которые ей, конечно же, пригодятся.
      Листочек с номером телефона в Торонто я, после небольших колебаний, рву на кусочки, потом, вспомнив об обратном билете в Москву, поступаю с ним точно так же.

      Было уже около трех часов и следовало, не мешкая, двигать в полицию и начинать «айзюль». Еще в Пшекии я знал ребятишек, крутивших этот музон в Голландии, Бельгии, Дании и прочих странах, подписавших Женевскую Конвенцию. И везде работала одна и та же банальная схема, по которой все начиналось с полиции, где заявителя пробивали по компьютеру на предмет его розыска Интерполом и прочими ведомствами, и если все было чисто, перемещали в специальный лагерь, не уступающий по сервису нашим пансионатам. Ну, а в случае получения статуса беженца, предоставлялся постоянный вид на жительство, что и являлось окончательной легализацией.
      Зная об этой схеме в мельчайших подробностях, я считал ее международной, однако, слегка ошибся. А, в общем-то, и не слегка, ибо, как выяснилось позднее, в Канаде пахала принципиально другая схема, отчего очень скоро я оказался в ночлежке, куда, кстати, не залетел бы, не презентуй Натали пятихатку в минуту душевной слабости. Но я никогда не жалел об этих несчастных стольниках, усматривая в этом некую для себя отмазку.
      После Натали у меня было совсем не то настроение, чтобы являться в полицию и объявлять о сдаче. Ну совсем не то.
      «Успеется!» – решаю я повременить, ибо еще один день на «свободе», да в таком уютном отельчике – это именно то, что нужно, дабы окончательно устаканиться.
      Оставшееся время провожу, не выходя из номера, все больше сидя у распахнутого окна и слушая проходящих внизу французов. Их красивый язык действует на меня благотворно, и я постепенно прихожу в норму после на редкость тяжелого дня. Не на каждом шагу валяются такие дни, и слава богу, что не на каждом.