Ей было семнадцать и промышляла она проституцией в окрестностях Пуан-Карэ. Среднего роста, с хорошей, стройной фигуркой, она бойко шагала по нашей улице на тонких высоких каблучках, называемых в Канаде – «фак ми». У нее были длинные черные волосы и очень милое личико с маленьким вздернутым носиком.
      «Это – Лулу!» – сказал я себе, увидев ее впервые, настолько ей подходило навешанное мною имечко. Чтобы представить себе эту бабочку из Пуэрто-Рико, достаточно представить слово «Лулу», точнее, его прочувствовать.
      О том, что она путана, мне в первый же день поведал Жермен, рассказавший по ходу и историю ее семьи, прибывшей из Пуэрто-Рико лет шесть назад.
      Папа Лулу – пятидесятилетний алкаш, породивший целую кучу детей – и был основным ее сутенером, в том смысле, что безбожно пропивал лавэшки, добываемые на панели его крошкой-дочерью. До Лулу на Пуан-Карэ промышляла ее старшая сестра, которая прошлой зимою куда-то исчезла, после чего их папаша и отправил на улицу свою младшую дочь.
      – Милая девочка, но проститутка, – завершил свой рассказ Жермен и переключился на «Доминику», где у каждой второй малышки точно такая судьба.
      Числа двадцать пятого августа, где-то в двенадцать ночи, я выползаю на наше крылечко в надежде достать сигарету. Последнюю файку я прикончил часа два назад, мельтешить же вдоль речки на сей раз ужасно лень. Минут через пять возникает Лулу, чье характерное цоканье каблучками я слышу раньше, чем вижу ее саму. Я решаю стрельнуть у нее сигаретку, но она сама, причалив к «моим» ступенькам, сначала мило здоровается, а затем предлагает blow job. На английском жаргоне сиё означает – минет. Но в то время жаргоном я не владел и потому перевел на слух в соответствии со своими возможностями. В результате получилось – «кровавая работа».
      – Блад джоб?! – переспрашиваю растерянно, коверкая эту фразу.
      – Blow job, – повторяет Лулу, не понимая моего замешательства.
      Мне становится не очень уютно, ибо я решаю, что путана из Пуэрто-Рико хочет подписать меня на мочилово. Наверно, ей требуется кого-нибудь завалить и она, пронюхав, что я из России, решила меня зарядить. Раз Россия, стало быть, мафия, этот устоявшийся стереотип преследует меня повсюду.
      – Ты ошиблась, бэби! – говорю ей так, чтобы она это сразу усвоила. – Я не киллер и мочить никого не буду. Все, дорогая, порхай дальше!
      Сначала она просто ни хрена не понимает, но потом до нее доходит, и ей становится очень смешно. А следом и я начинаю врубаться в «неадекватность» своего английского.
      – Эс инкрэибле! (Невероятно!) – восклицает Лулу по-испански и, перейдя на английский, популярно объясняет, что означает blow job. Мне тоже становится весело от того, что перепутал минет с мокрухой. Надо же так лопухнуться!
      – Двадцать долларов, – объявляет Лулу после того, как мы выяснили суть ее предложения.
      – Ты – милая девочка, – повторяю слова Жермена, – но двадцать баксов для меня сумасшедшие деньги, у меня даже цента нет. Полный зеро! – Смеясь, я выворачиваю карманы, демонстрируя сказанное. – Кстати, дай мне одну сигаретку.
      Ничего не говоря, Лулу молча протягивает мне сигарету, а заодно и сама закуривает.
      – Сянкс! – весело бросаю девочке, ожидая, что она отчалит, но, к моему удивлению, она остается, расположившись рядом со мной. Я впервые вижу ее так близко и убеждаюсь, что она действительно очень мила.
      – Сегодня ночью луна красивая! – замечает Лулу, созерцая небо.
      – Как ты, – говорю ей искренне. – У нее тоже тяжелый бизнес, ведь это не просто каждую ночь освещать мир.
      – Ты из России? – вопрос этот риторический, ибо ей, конечно, известно, откуда я взялся на Пуан-Карэ, на этой замечательно ушлой улице, где ничто невозможно скрыть, и где каждый знает про каждого больше его самого.
      – Да.
      – А как по-русски будет луна?
      Я называю слово, от которого пуэрториканка приходит в восторг, совершенно мне непонятный. Что, собственно, смешного в слове «луна»? Но, оказывается, и по-испански оно звучит почти так же – люна. Только с ударением на «ю».
      – А как по-русски весна? – Она явно надеется на еще одно совпадение, но здесь у нее пролет.
      – Весна, – повторяет Лулу слегка раздасадованно и тут же сообщает, что у них это время года называется – примавера. Красивое слово, как и сам испанский, который с подачи Лулу лег мне на душу, не слабже французского.
      Мы раскуриваем по второй сигаретке, и я начинаю молить небеса, чтобы она оставалась со мною подольше, так мне становится хорошо с этой бабочкой из Пуэрто-Рико:
      «Плевать, что ты проститутка… Плевать, что ты делаешь blow job за несчастные двадцать баксов… Только не уходи… Не уходи, малышка… Не оставляй меня одного в этом огромном пустынном мире… Хотя бы сегодня… Завтра все будет иначе, но сегодня мне просто нельзя одному… Не уходи, Лулу…»
      – Лет’с гоу! (Пошли!) – говорит она, гася сигаретку и поднимаясь с лестницы.
      – Куда?
      – К тебе, – поясняет Лулу, и я понимаю, что небеса смилостивились, не оставив меня одного в эту действительно тяжкую ночь.
      В моей комнате она сразу раздевается и становится еще более очаровательной, напоминая изящную статуэтку, вылепленную из бронзы. И что-то грустничное накатывает на меня волной от осознания того, что эта девочка проститутка.
      Посчитав, что blow job опостылел Лулу до крайности, я распинаю ее на шконке и начинаю мочалить на всю катушку. Мне очень хочется ее пробить, и не для того чтобы отработать незаплаченные двадцать баксов, а по резко нахлынувшему желанию сделать ей хорошо. За всех обшарпанных «казановых», которые и забавляются этим blow job только потому, что ни на что другое уже неспособны.
      «Откуда такая нежность?!» – спрашиваю себя, загоняя Лулу в оконцовочку и удивляясь тому, что смог так сильно расчувствоваться из-за путаны.
      Причаливая, она впивается в меня своими длинными ноготочками и со словами: «О, Дъос!» (О, Боже!) стремительно расслабляется.
      – Ю а вандерфул! – восклицает Лулу, как только и я добираюсь до другого берега.
      После этой ремарки я почему-то сразу вспоминаю Елену, которая с какой-то болезненной настойчивостью пыталась всячески принизить мои возможности.
      «Вот так, дорогуша! – обращаюсь мысленно к сероглазой. – Я все-таки вандерфул. Даже сейчас, когда мне существенно больше, чем двадцать семь. И это, между прочим, признала девочка, чей опыт по сравнению с твоим, все равно что мой относительно познаний дядюшки Себы, которого ты, разумеется, не забыла, как и ту распрекрасную ванную комнату, где я дважды тебя одурачивал. Такая ты была лахудра. Вероятно, такая же и теперь. Вот Лулу в свои всего лишь семнадцать лет так просто бы не попалась. А, кстати, чем ты, вообще, лучше нее? Насколько я умею отсчитывать время, тебе уже под сороковник, что, конечно, печально, но факт. Ну а то, что Лулу путана, так это, голубушка, всего лишь судьба, и будь твой папашкин не симферопольский босс, а забулдыга из Пуэрто-Рико, так ты бы не рассказиками забавлялась на «Юго-Западной», а вот точно так же причаливала к ребятишкам за какие-то двадцать баксов. И никуда бы ты не делась, солнышко, несмотря на свои озера, светящиеся изнутри. Сиё когда-то подметил я, но мне это померещилось, и эту лажу я отменяю, ибо нет никаких озер, да и не было никогда. А были две серые лужи, в которых тогда уже плавали разные черноморушки… Ну все, проваливай – ты мне уже надоела…»
      Поднявшись, я нахожу сигареты Лулу и возвращаюсь к ней вместе с пепельницей. Вообще это очень здорово – покуривать вместе с хорошенькой девочкой после хорошего траха.
      – Как тебя звать, амиго? – спрашивает Лулу, чем застигает меня врасплох. Мне не хочется называть свое имя – оно как-то не вписывается в эту картиночку, как и во многое другое, происходящее со мною в последнее время.
      – Не помню, – отвечаю ей после паузы. – Я давно забыл свое имя. Я очень многое уже забыл. Помню, что когда-то считал себя за волка. Это я точно помню. А все остальное забыл. Кстати, как по-испански волк?
      – Лёбо.
      – Красивое слово, но мне оно не подходит. Так что, зови меня просто амиго. А тебя я буду звать Лулу.
      – Почему Лулу? – Удивляется пуэрториканка.
      – Потому, что ты и есть Лулу. Я это понял, как только тебя увидел, а теперь окончательно убедился. Так что, нравится тебе или нет, но для меня ты будешь Лулу.
      – О’кей, амиго! – соглашается девочка, и с этого момента я только так к ней и обращался. Иногда называл ее просто Лу, и это тоже ей подходило. Она же называла меня по-разному, но, чаще всего – амиго или кариньё (дорогой, любимый и тому подобная дребедень).
      – Вот и хорошо! Значит, я – Амиго, а ты – Лулу. Бэби Лулу и старый-старый Амиго!
      – Ты не старый! – обижается за меня малышка. – Ты еще в полном порядке.
      – Нет, Лулу! В порядке мое волчье тело, а вот душа уже очень старая. Как эта улица Пуан-Карэ, а, пожалуй, и старше. А душа, малыш, это много важнее тела.
      – А сколько тебе лет? – спрашивает она после моих заверений в своей непроходимой старости.
      – О-о-о! – открываюсь я весело. – Точно не помню, но больше века. Однако, несмотря на древность, это не мешает мне тебя любить! – После этой фразы я накатываю на Лулу и мы делаем вторую ходку, столь же удачную, как и первая.
      – Ти кьеро мучо! – сообщает она перед тем, как заснуть, уткнувшись в меня головкой.
      «Тебе это кажется, девочка! Завтра наступит завтра, и ты, конечно же, все забудешь. И эту чудесную ночь, и все, что ты здесь начирикала. Ты просто малость расслабилась после тяжких сеансов за двадцать баксов с абстрактными человечками. Потому тебя и потянуло на это «Ти кьеро мучо!» Так что будем считать, что я ничего не слышал…»
      Просыпаюсь я поздно и в одиночестве. Лулушкин уже испарился. Прошедшая ночь мне кажется настолько ирреальной, что я даже начинаю думать, что мне это все привиделось, пока не замечаю в пепельнице «окровавленные» бычки и понимаю, что это не греза. Потом вспоминаю подробности, почему-то уверенный, что ночь с Лулу – случайный фрагмент, на котором все и закончится. Однако, ошибаюсь, что выясняется этим же вечером, когда в начале десятого кто-то тихо стучится в дверь и на пороге вырисовывается Лулу, к моей плохо скрываемой радости. Обычно так легко я себя не засвечиваю, и, стало быть, ослабел.
      Она является с большим пакетом, в котором блок сигарет, блестящие мешочки чипсов и целая упаковка «Молсона». Все это, как нельзя кстати, особенно сигаретки, за которые я готов ее расцеловать самым нежнейшим образом.
      – Лу! – восклицаю, подняв эту пушинку на руки и аккуратно опустив на шконку. – Ты просто прелесть! Еще немного и мне придется на тебе жениться.
      Лулу в восторге от моей реакции, но при этом вид у малышки усталый – видать, не самым пустынным выдался для нее денек.
      В эту ночь мы делаем только один заезд, после чего она сразу же засыпает, свернувшись тихим клубочком. Мне же не спится и я еще долго сижу у окна в каком-то удивительном состоянии, не в силах врубиться, как это все возможно в одной человеческой жизни. Я вспоминаю Сокольники и снежинок, и не могу провести прямую, соединяющую их с Лулу. С этой бабочкой из Пуэрто-Рико и с этой улицей Пуан-Карэ. У меня даже кривая не получается, хотя она, конечно же, существует, ибо все на земле связано жестокой цепью. А в случайности я не верю. Слабо мне поверить в эту сказочку для начинающих, после столь частых столкновений с миром.
      Ложусь я к утру и, как следствие, просыпаюсь во второй половине дня. Выбравшись на крылечко, обнаруживаю Жермена, с которым выкуриваю по сигаретке. Последний, уже пронюхав о ночных визитах Лулу, считает своим долгом предупредить.
      – Будь осторожен, друг! – говорит он, едва я к нему подсаживаюсь. – Ее отец – сумасшедший малый.
      Но папа Лулу меня волнует не больше, чем Хиросима, и я демонстративно меняю тему, давая понять Жермеше, что с этой проблемой я как-нибудь справлюсь сам.
      В этот вечер Лулу появляется рано, где-то часов в восемь.
      – Кариньё! – начинает она с порога и предлагает пойти с ней в порт, где еще продолжают шуметь фестивали. Кто-то ей нашептал, что там появился ансамбль из Пуэрто-Рико, вот и возникло у нее желание послушать родной музон, а заодно и мне показать, какой он у них замечательный. Мне тоже уже здорово опостылела Пуан-Карэшка, и на это предложение я подписываюсь, не раздумывая.
      На набережной Лулу очень быстро нашаривает своих землячков, играющих на весьма экзотических инструментах. Мне нравится их ритмичная музыка, о чем я торжественно сообщаю малышке, что для нее, как бальзам на душу. Лулу говорит, что у нее дома много кассет с аналогичной музыкой и она мне обязательно даст их послушать.
      «Интересно, – думаю я, – на чем я их буду слушать?»
      Но эта проблемка решается просто. На следующий день Лулу презентует мне новенький двухкассетник, а заодно и кучу кассет, на которых записаны музоны почти всех южноамериканских стран. Особенно мне нравится «Венесуэла», но об этом я деликатно умалчиваю, уверяя Лулу, что «Пуэрто» катит повыше. Ну зачем огорчать малышку по такому ничтожному поводу?
      Так в нашем «домике» появилась музыка и мы ее часто слушали в паузах между дзэном, а порой и во время оного.

      Каждый раз, приходя ко мне, Лулу, зная прекрасно мои возможности, что-нибудь с собой тащила. В основном, сигареты и пиво, а когда подъем у нее был не хилый, то и что-нибудь более существенное. Иногда, просыпаясь утром, я находил на столе двадцатку, и очень спокойно ее принимал, как нечто само собой разумеющееся. Так я поставил Лулу на бабки, но, если быть точным, то поставилась она сама. Я просто не возражал. И мысль о том, что я сбиваю лавэ с путаны, совершенно меня не мучила. Она даже слегка забавляла и это при том, что сутенеры всегда вызывали во мне стойкую неприязнь и за мужчин я их не держал, не видя особой разницы между ними и их подопечными. Но все это было в минувшей жизни, где царствовали другие ценности, другие понятия и, наконец, другое представление о самом себе. И должен признать, что не все, в чем я так был уверен прежде, оказалось правильным. Нет, ребятки, жизнь не вписывается в простые схемы, она вообще ни во что не вписывается, в силу того, что бесконечно сложнее любых о ней представлений.
      Я вот и к путанам до Лулу относился крайне небрежно и позволял с ними такие шалости, что теперь даже трудно понять, как я это все вытворял, и как это можно делать с живыми, волею судеб оказавшимися в твоих руках. В России я, правда, этим особо не баловался, а вот в Пшекии в течение нескольких буйных месяцев я обезличил такое количество бабочек, что среди них, верняк, попадались и те, кто этого не заслуживали. Конечно, не я один относился по-свински к этим летящим по ветру созданиям, но почему-то нам никогда не приходит в голову, что на их месте могли оказаться наши мать, сестра, дочь… Была бы лишь воля божья. Ну, скажите, какая мать, чтобы спасти свое чадо, погибающее из-за нехватки дорогостоящего препарата, не выскочит на панель, если у нее напрочь отсутствуют иные возможности быстро поднять лавэ? Да никакая, если это действительно мать, а не курва в цивильных одеждах. И, значит, дело только в причине, а она – эта гнида – может вынырнуть в любой момент. И совершенно неважно, в чем ее суть. У каждого она своя и каждый считает ее самой главной.
      После Лулу я никогда не скажу ничего плохого о женщинах этой профессии. Не мне судить об их тяжкой жизни, как и о том, что заставляет их подставляться под каждое чмо за несколько грязных бумажек. Более того, если бы мне, к примеру, пришла в головешку безумная мысль жениться по новой – предположим такую напасть – так жинку себе я больше не стал бы искать в сериале «порядочных» женщин. Я прошерстил бы сотню-другую путан и откопал себе что-нибудь подходящее, ибо точно знаю, что те, о которых сказал Сельвинский («Но если за тобою гонятся, она тебя в постели спрячет»), куда чаще встречаются среди них, нежели в сообществе благопристойных дам, которые, в сущности, те же бляди, только в другой упаковке. Я бы, непременно, нашарил такую, которая никогда бы меня не сдала и уходила вместе со мной, отстреливаясь огородами.

      Лулу так крепко ко мне привязалась, что я невольно спрашивал себя: «За что?». Разумеется, не за «вандерфул». То был всего лишь своевременный комплимент. Возможно, не самый лживый, но все-таки комплимент. И значит, причина была в другом, а может и в полном ее отсутствии, что, между прочим, сильнее любых причин.
      Глядя на Лулу, я часто вспоминал одного котенка, который однажды в Осло встретился мне на улице. В ту ночь мы возвращались с Пенелопой от Танечки, и уже в самом начале пути этот черный, как уголек, котенок так капитально к нам пристегнулся, что нам так и не удалось от него оторваться.
      – Посмотри, как он смотрит! Чертовщина какая-то! – говорил я жинке, подмечая во взгляде этого бездомного клубочка что-то непостижимое.
      Пенелопка посчитала, что котенок плетется за ней, у меня же, естественно, было другое мнение.
      Так втроем мы и добрались до нашего дома, куда я, при всей своей неприязни к животным, решился его затащить, ибо остро почувствовал, что это нечто совсем другое. Но паскуда консьерж встал перед нами стеной, объявив, что в их доме животных не держат. Короче, он так и не впустил котенка, сколько я его не уламывал. Потом спустилась Пенелопа с молочком и сырком, и мы накормили эту бродяжку. А когда, оставив котенка на пустынной холодной улице, мы возвращались в свою теплую комнату, на душе у меня было так скверно и муторно, что я едва удержался от того, чтобы не навесить норвежцу пару хороших слов, а заодно и слегка покоцать.
      Вот эту картиночку я и вспоминал частенько, думая о Лулу. И мне всегда приходили странные мысли, что, возможно, душа того Уголечка каким-то таинственным образом переместилась в Лулу, возлюбившей меня без причины и возвращающей молочко и хлеб, то бишь, сигаретки и все остальное.

      Через несколько дней после нашей встречи я попросил Лулу достать мне травку, которую впервые попробовал в юности, но только попробовал, исключительно ради опыта. В Варшаве же я уже более основательно пристрастился к траве, постоянно нам презентуемой дагами из Хасавъюрта. В большинстве случаев, анашу я курил лишь в компании с какой-нибудь девочкой. Мы забивали один косячок на двоих и, слегка «приподнявшись», приступали к траху, который всегда после дурьки имеет свою специфику. Здесь, правда, очень важна дозировка. При недоборе – облом, при переборе – приступ агрессии. Однако, я не считаю анашу наркотиком в его убийственном смысле, ибо к ней не возникает ощутимого привыкания, что характерно почти для всех. Вот и я, вернувшись с Варшавы, быстро забыл о травке, в отличие от сигарет, соскочить с которых практически невозможно, во всяком случае, для меня.
      Лулу притащила марихуану, неизвестного мне производства, и дабы не рисковать, я по первому разу заложил очень малую дозу и, естественно, промахнулся. «Монреальская» травка оказалась явно слабее кавказского планчика, и после первых же двух затяжек я выбросил косячок, а затем зарядил по новой, увеличив дозу и выскочив в самый цвет.
      С тех пор мы почти каждый вечер, перед тем, как взяться за дзэн, оттягивались марихуаной. На Лулу, как это часто случается с женщинами после травки, накатывал приступ глуповатой веселости, переходящий в спазматический смех, когда я начинал ее кочегарить. А перед сном мы забивали еще один косячок, после чего и засыпали в легкой прострации.
      Ночами наша комната превращалась в чудесную коробочку, наполненную смехом Лулу и сладковатым запахом марихуаны. Еще грохотом наковальни, ибо под травкой мне нравится любить с треском. Хорошо, что под нами никто не жил – они бы точно подняли хай, и Полю пришлось бы меня урезонивать. Ну, а сладкие запахи, выползающие из нашей коробочки, меня совершенно не напрягали, так как в Канаде к потреблению марихуаны относятся очень спокойно, и это не считается здесь криминалом, требующим вмешательства.
      По утрам я просыпался без всяких синдромов и в куда более ясной кондиции, чем после той же бутылки ханки. Короче, Марихуана – нормальная девочка, и с ней можно якшаться без всяких для себя последствий.
      Часто после травы мне виделись странные сны экзотического содержания. Одно из таких сновидений мне не только запомнилось, но и вылилось в несколько строк, написанных белым стихом.

      В том сне, будучи Заратустрой, я спускаюсь с горы, у подножия которой раскинулся горящий огнями город. В этот город я спешу с единственной целью – как можно быстрее добраться до женщины, ибо впервые за тысячу лет целомудрия моя плоть взбунтовалась и гонит меня вниз. Туда, где водятся женщины. Желание раскалило мое сознание, и мне кажется, что оно взорвется. И я уже не иду – я скатываюсь с горы и пересекаю границы города, встречающего меня так спокойно, как будто это не Заратустра явился им, а какое-то заезжее чмо. В первой же таверне выбираю подходящую самку – маленькую рыжую шлюшку с непомерно большой грудью. «Пошли!» – выдыхаю, скрипя зубами, и веду ее наверх, где распологаются комнаты, отведенные для этой цели. Она требует, что-бы я сначала ей заплатил – в моем кармане находится горсть монет, которые, не считая, я даю этой глупой самке и сразу на нее наваливаюсь. Когда все кончается, моя вселенная разбивается вдребезги, и в каждом из ее осколков клубится бессмысленность прожитой жизни. Ужасающая бессмысленность! И от сверхчеловека во мне уже нет ничего – я даже плохо понимаю, что это, вообще, значит. Затем поникший и грустный, спускаюсь по лестнице вниз, где за огромным столом бушует опьяневшее человечество. Среди них восседает и Чучо, сильно увеличенный в габаритах – тот самый мехикано, попавшийся мне в ночлежке. При виде меня этот детина поднимается со стола и подходит ко мне вплотную. «Ты! Ты! Ты!..» – брызжа слюной, он начинает дико смеяться и что-то мне напевать, точнее, читать стихи, последняя строка которых звучит так: «Ты такой же, как все! Человеческий червь – Заратустра!» С этой фразой я и просыпаюсь, тщетно пытаясь вспомнить предшествующее. Как обычно, кончается тем, что делаю все с нуля, завершая композицию единственной выжившей строчкой. В результате получается следующее:

      «И когда он пришел к этой маленькой теплой самке
      и уткнувшись в ее беспокойно горящую плоть
      он познал как младенчество тайну земного соития
      эту жгучую тайну за несколько тусклых монет
      а потом возвращался по лестнице грязной таверны
      под ужимки и хохот орущих внизу забулдыг
      вот тогда он сказал себе с тихой и жалкой улыбкой:
      «Я такой же как все! Человеческий червь – Заратустра!»

      Для меня это, в общем-то, средний стих, но было в нем что-то знаковое.
      «Да! – говорю я себе, размышляя над странным сном. – Если бы знал старина Ницше, как он здорово лопухнулся с этим своим «сверх». На какую лажу запрыгнул, обезумев от одиночества…»

      Как-то, спустя неделю после этого странного сна, я просыпаюсь в необычном для себя положении. Моя голова покоится у Лулу на коленочках, и она что-то делает с моим лицом.
      – Что с тобой, амиго? – спрашивает Лулу, увидев, что я проснулся. – Ты видел плохой сон?
      – Нет, а что? – Я не понимаю, к чему она клонит.
      – А почему ты плакал? – говорит она, продолжая гладить ладошками мое лицо.
      – Я! плакал?! Ты что, Лу! Этого просто не может быть!
      – Ты плакал, кариньё! – удивляется Лулу моей непонятной для нее реакции, однако продолжает настаивать на своем. – А что тут плохого? Я тоже иногда плачу, когда вспоминаю Пуэрто!
      «Имел я твое Пуэрто!» – отвечаю мысленно этой упрямой девочке, а затем, взяв себя в руки, пытаюсь спокойно ей объяснить, что этого быть не может, потому что быть не может вообще:
      – Послушай, Лу! Ты что-то перепутала. Я никогда не плачу, у меня просто нет слез. Тебе это, наверно, приснилось. Понимаешь?!
      – Нет, ты плакал – от этого я и проснулась! – упрямица превращается в стерву, которую мне хочется придушить.
      – Ну и как же я плакал? Громко, шумно, дергая ножками, вспоминая маму? Так что ли?
      – Нет, не так! Ты плакал молча.
      – А тогда, отчего ты проснулась? – интересуюсь я очень ехидно.
      – Я что-то почувствовала, потому и проснулась. Потом увидела слезы на твоем лице. Вот и все, амиго!
      Лулу и впрямь не понимает, отчего я так сильно разволновался, мне же очевидно, что малышка не гонит, и что-то такое действительно имело место.
      – Лу! – объявляю ей, спрыгнув со шконки и зацепив сигареты. – Я пойду прогуляться у речки – мне надо побыть одному.
      Добравшись до берега и расположившись на выступе, начинаю усиленно размышлять, понимая, что случилось нечто. То, чего раньше никогда со мной не случалось. Какой-то чудовищный прецедент.
      Разные мысли приходят мне в голову, многое мне вспоминается, пока, уставившись в зеркало Сен-Лорана, я пытаюсь нашарить причину случившегося. Разумеется, тщетно, однако в процессе своих изысканий постепенно склоняюсь к мысли, что с Лулу мне пора завязывать, раз я дошел до того, что уже плачу ночами на коленочках проститутки, пусть даже такой замечательной, как Лулу, пусть даже во сне. Дальше уже ехать некуда и, значит, надо собраться и оторваться от этой девочки. Оторваться одним ударом, одним стремительным волчим броском.
      Я знаю, что я это сделаю, но мне почему-то грустно. Я устал уходить, я устал оставаться, я просто устал жить…
      Вернувшись в дом, опускаюсь на шконку рядом с Лулу, которая все это время ждала моего возвращения.
      – Все нормально, Лу, – говорю малышке, уткнувшейся мне в плечо. – Давай спать…

      Дня через два я нахожу подходящую для себя квартиру на улице Салаберри. Управляющий домом Альберт оказался моим земелей, что способствовало быстрому заключению договора на льготных для меня условиях.
      Снятая квартира была площадью в двадцать квадратных метров, со встроенной кухней (что классифицировало ее, как студию) и небольшим балкончиком, переходящим в винтообразную лестницу, ведущую до земли. Разумеется, ванная и все остальное в ней тоже присутствовало и после клетушки на Пуан-Карэ это жилище было более, чем приемлемым. Стоило оно 315 баксов, и к тому моменту я уже был в состоянии вытягивать эту сумму.
      Покончив с формальностями, я возвращаюсь на Пуан-Карэ, где мне предстоит провести последнюю ночь с Лулу.
      Как только она приходит, я ставлю ее в известность о предстоящей разлуке, сказав, что переезжаю в Торонто.
      Мое сообщение вгоняет малышку в такую печаль, что весь вечер уходит на то, чтобы как-то ее успокоить. Она никак не хочет поверить, что вот уже завтра меня не будет. Я говорю, что вернусь через пару месяцев, и мы снова начнем жить вместе, ну и многое другое из той же серии, лишь бы она не разхныкалась. Но, несмотря на мои старания, она все же начинает всхлипывать, упрекая меня в том, что я не могу ее вот так оставить. Хотел бы я знать, а как, собственно, нужно бросать женщину и какие при этом говорить слова. Лично для меня это всегда было самым мучительным делом, и должен признать, что в моей технике существования сей финальный раздельчик явно недоработан.
      Утром Лулу не уходит, как обычно, а дождавшись моего пробуждения, причаливает ко мне по новой. Теперь она выражает готовность бросить свою семейку и поехать вместе со мной. До такого непростого для себя решения, она очевидно додумалась за ночь, пока я очень спокойно спал. Я вспоминаю Витото, которая тоже после небольших колебаний пожелала остаться со мной, бортанув своего благоверного.
      – Это невозможно, Лу! – вразумляю я девочку, решившуюся на такое крутое сальто. – Но я же сказал, что, как только вернусь, обязательно тебя найду. О’кей?
      Мое «О’кей» не сильно ее вдохновляет, но она уже привыкла, что все мои решения окончательные и обжалованию не подлежат.
      – Пошли, бэби! – говорю ей, быстро одевшись, дабы не затягивать сцену прощания. – Мне уже пора.
      – А ты что, сюда уже не вернешься? – спрашивает Лулу, имея в виду мои остающиеся в комнате шмотки.
      – Поздно вечером. Я приеду с корешом на его машине, мы сразу загрузимся и уедем.
      Вернуться за вещами я собираюсь часа через два, но об этом ей знать не следует, так как я не собираюсь прощаться дважды.
      На улице я ее крепко к себе прижимаю и начинаю целовать ее хорошее грустное личико.
      – Лулу! – говорю совершенно искренне. – Спасибо тебе за все, я никогда не забуду, как ты здорово мне помогла в мои самые тяжелые дни. И хранит тебя бог, малышка!
      – Значит, ты не вернешься! – Лулу врубается, что так не прощаются, если уходят на время. С точки зрения тактики я, конечно, ошибся, но я просто не мог проститься с ней по-другому.
      – Вернусь! Обязательно вернусь… Если того пожелает Господь. А если не пожелает, то, стало быть, не судьба…
      Я отстраняюсь от Лулу на шаг, потом, развернувшись, начинаю уходить от нее быстрым шагом. Я ухожу, а она остается. Так и должно быть всегда. Только так и никак иначе.
      Часа через два мы подъезжаем с Альбертом к моей уже бывшей избушке, поразившей его до крайности своими габаритами. Он, правда, не ведал, что бывают и другие размеры – например, со шконку – а я его не просвещал. Все мои шмотки умещаются в багажнике его вишневого «Понтиака», да еще остается место для парочки Агасферов. Затем я прощаюсь с Жерменом и Полем и навсегда покидаю Пуан-Карэ, перемещаясь на Салаберри.
      Это случилось в конце сентября, и с тех пор я больше не видел Лулу. Но всегда, вспоминая об этой девочке, я испытываю тихое чувство вины, как тогда в Осло, когда оставил котенка за дверью. Там мне помешал норвежец, а здесь моя странная жизнь, в которой малышке из Пуэрто-Рико просто не оказалось места. Как и всем остальным на свете.