Мое новое жилище находилось в доме, где в основном обитали русскоязычные эмигранты. Как обычно, все больше шушера, но и нормальные ребятишки там тоже временами жили. Самым нормальным был известный вам Леша Росс. Я это сразу вычислил, он тоже что-то просек, и мы с ним быстро закорешились.
      У Росса было много достоинств – он отвечал за свои слова, был готов подсобить в любую минуту и очень быстро все схватывал, по крайней мере, в отведенных ему пределах. Естественно, были у него и недостатки, одним из которых я считал его чисто человеческую привязчивость к понравившимся ему людям. И он никогда не понимал, почему одиночество может быть предпочтительнее общения с его персоной. В меру начитанный и с достаточно развитым кругозором, он тем не менее не обладал способностью занимать собеседника своими картиночками. Ну, вы знаете эту категорию людей, которые из двадцати известных им анекдотов никогда не выберут те два единственных, которые вообще стоит рассказывать. Но самой тяжкой его особенностью была жестокая зацикленность на двух совершенно сногсшибаемых темах – «подшипниках» и «Казино». В то время он еще только пересекся с Люсиновкой и главной его темой были «подшипники». Будучи чистоделом по части техники, он мог часами рассказывать об устройстве какой-нибудь железяки, не упуская таких подробностей, что сам господин Кулибин, окажись он на моем месте, пришел бы в жуткий восторг от такого чудесного хлопчика. Но я не Кулибин, и любая техника для меня то же самое, что для Леши русский верлибр. Все же попытки переключить его на другую тему, когда на него нисходили «подшипники», результата не приносили, и оставалось ждать и терпеть, пока он не доберется до самой последней гайки. Спасение было только одно – врубить музон, желательно южноамериканский, который сразу сбивал его с темы. Вот только тогда он и менял пластинку, с чувством сильнейшей досады и, естественно, на меня.
      Особенно сильно это стало раздражать позднее, когда в моем бытие уже начали пробиваться белые сумерки, совершенно несовместимые с железяками. Хотя к тому времени, частично от них отстегнувшись, он переключился на описание устройства Люсиновки, как внешнего, так и внутреннего, причем столь же дотошно – до самой последней гайки. Он, кстати, и ее задолбал железяками, в чем она как-то призналась мне в очень большой тоске, и я, посчитав своим долгом вмешаться, попытался ему объяснить, что это самое последнее дело запаривать девочку балладами о подшипниках. Однако, безрезультатно.
      Впрочем, в первые два месяца мы довольно нормально убивали время, и для меня он выступил в качестве явно назревшей паузы. Я малость устал от Пуан-Карэ, от непрерывного английского вкупе с испанским, и начал ощущать определенную потребность в разрядке. От России я вроде уже отполз на достаточно безопасное расстояние и вполне мог позволить себе небольшой тайм-аут. Как боксер, отработавший главный раунд, я нуждался в небольшой передышке для восстановления дыхания, во время которой заботливый секундант машет ему полотенцем, чем и занимался мой кореш Леша в течение почти двух месяцев.
      В основном, мы шатались по Даунтауну, изучая подноготную Монреаля, а временами наезжая на курочек, не столько по потребности, сколько от нечего делать. Англофонки, в силу своей некоторой холодности, отшивали нас в первые две минуты, с француженками мы держались подольше, но и здесь нам ни хрена не обламывалось.
      «Мы через уши заползаем в души!» – главная ведущая техники существования здесь, к сожалению, не срабатывала. Чтобы изящно навесить лапшу, требовалось принципиально другое знание английского.
      С нашими же девочками все было просто, но они чаще всего начинали крутить динамо, как только усекали, что мы не крутые мэны, ибо в своем большинстве были заняты поисками богатеньких Буратин. При желании я бы, конечно, их пробивал, хотя бы каждую третью, но такого желания не было – была лишь потребность в скольжении по касательной, и я всегда «отпускал» их, даже если очередная мартышка начинала слегка западать. Ну и Леша не сильно на них реагировал, так как все его помыслы были о Казино. И в результате, мы просто бездельничали.
      Однажды, в процессе этих пустынных странствий мы состряпали одну очень забавную постановочку. Само собой, что с моей подачи.
      В тот день, перемещаясь по Сент-Катрин – самой знаменитой в Монреале улице – мы натолкнулись на двух доморощенных шерочек, гордо вышагивающих перед нами. При виде этих гусынь меня осеняет чудесная мысль и я тут же берусь за Лешу, как за главную часть декорации:
      – Значит так, старик! Мы – испанцы, а на испанцев эти дуры подпишутся с ходу. Ты только молчи, а накрайняк, отстреливайся фразами типа: «Буэнос диас!», «Си, амиго», «Пор фавор», «Грасьяс!»… А если начнешь волноваться, то ни в коем случае не говори: «Бля!». Говори: «Дъябло!» Все остальное сделаю я. Заметано?
      – Ну ты-то похож на испанца, – вполне резонно замечает Леша, – а я?
      – Херня война, главное маневры! – успокаиваю я подельника. – Кстати, на севере Испании все исключительно светлые, так что картиночка наша прокатит.
      После столь убедительных доводов Леша соглашается на постановку, стараясь придать своему лицу максимально мадридское выражение.
      Притормозив двух идущих впереди лахудр, я начинаю с нескольких испанских фраз, позаимствованных у Лулу, а после, как бы врубившись, расплываюсь в улыбке и перехожу на английский. То, что мой инглиш не самый правильный, меня нисколечко не смущает – мы ведь испанцы, а не жители Бейкер-стрит.
      Я спрашиваю девочек о какой-нибудь нормальной кафешке, где нам, только сегодня прибывшим из Барселоны, хочется оттопырится. То, что с лавэ у нас полный нормаль, я даю им понять едва ли не первой фразой.
      Резко заинтригованные, девочки начинают лихорадочно обсуждать, куда завести этих испанских лохов, так кстати им подвернувшихся. Они нас так и назвают – лохами, отчего мне с трудом удается удержать свое, вроде, ничего не понимающее лицо.
      После коротких дебатов мы оседаем в довольно дорогом заведении за столиком на четверых. Предлагая им выбрать меню, я начинаю интересоваться их «непонятным» для нас происхождением.
      – Мы из России, – сообщает одна из лахудр, которую другая называет Светой.
      – О, рашан! – восклицаю с широкой улыбкой. – Ельсын! Москоу! Энд русски мафия? Си, кариньё?
      – Вот мудаки! – кидает Лариса (вторая лахудра) своей подружке, при этом рот у нее до ушей. Нам же она объявляет:
      – Еще у нас много медведей. Они даже по Москве гуляют! – Света при этом тихонько хихикнула, чего я, естественно, не заметил.
      – Дъос мио! (Боже!) Ит ис импосибл! – мое лицо само изумление.
      – Посибл, посибл! – авторитетно включается Света. – Особенно ночью. Мы даже боимся выходить на улицы! – Совершенно очевидно, что они нас считают за очень больших лохов, как и всех остальных иностранцев.
      – Дъябло! (Черт возьми!) – Качая головой, я закуриваю сигарету и продолжаю на английском со все тем же изумленным лицом. – А что делают ваши власти?
      – Они их отстреливают. Пиф-паф! – показывает Лариса и обращается к своей подружке. – Давай, Светик, расскажем им про пингвинов.
      – Каких пингвинов? – не врубается Светик.
      – Которые гуляют по Красной площади.
      – Не стоит, они могут въехать, что мы их накалываем.
      – Хер они въедут! – заявляет ее подельница, но в этот момент снова открываюсь я:
      – А как по-русски будет медведь?
      – Мишка, – весело бросает Светик.
      – Ми-шка! – повторяю, как будто что-то припоминая. – Горбачоф?!
      – Какие же они кретины! – замечает Светик Лариске с улыбочкой на лице.
      – Ке кьерес де сир… – начинаю по-испански, но тут же «опомнившись», возвращаюсь к английскому. – Сорри! Вот даз ит мин кратины?
      – О-о-о! – начинает Светик, балдея по вышке от «их» постановки. – Это, значит, веселые милые мальчики!
      – Грасьяс! Ю а претти гёл!
      Наконец, нам приносят еду, к очень большому облегчению Леши, который все это время чувствует себя не в своей тарелке. И именно в этот момент наши «постановщицы» начинают его обкатывать:
      – Слушай, Лариска! Этот угрюмый что-то не очень похож на испанца.
      – Лысый, что ли? – вопрошает последняя, принимаясь за пиццу.
      Леша действительно лысый, что воспринимает крайне болезненно, и я, прекрасно понимая, что он сейчас испытывает, слегка напрягаюсь, опасаясь его реакции. Но, к счастью, он сдерживается, хотя это и дается ему с трудом.
      – Ну! – подтверждает Светик.
      – С чего ты взяла?
      – Да глаза у него совсем не испанские. Еще нос картофелиной!
      На самом деле, носопырка у Леши не только не картофельная, но даже с небольшой горбинкой, так что Светик здесь явно переборщила. Но так или иначе, «картофелина» прошивает Лешу насквозь, и чтобы он не взорвался, я бью его под столом ногой и тут же встреваю в разбор, прекращая тем самым обсуждение его достоинств.
      – Вы давно в Монреале, сеньориты?
      – Уже семь лет, – заявляет Лариска после маленькой паузы, отчего я понимаю, что девочка гонит. Скорее всего, они еще даже не легализованы.
      – Семь лет! – вздыхаю я грустно. – Это очень много. Семь лет назад я работал в Аргентине, и то было лучшее время в моей жизни.
      – А чем вы сейчас занимаетесь? – интересуется Светик, и, как я понимаю, начинается пробивка на бабки.
      – Сейчас я работаю в Барселоне, на заводе своего отца. Бизнес хороший, но очень скучный.
      – А в Канаде вы по делу или же как туристы? – продолжает она допытываться.
      – По делу. Мы заключаем контракты с канадскими фирмами на поставку кондиционеров.
      – Ваш друг работает вместе с вами? – влезает Лариска, решив, что раз Светик «прихватила» меня, то ей остается Леша.
      – Нет. Мой друг человек счастливый. В наследство ему достались акции одной очень солидной кампании, и он может позволить себе не работать, проводя свое время в основном в путешествиях. Это его самое главное хобби.
      – А почему он такой печальный? – интересуется Лариска, и надо признать, по делу, ибо лешин хлебальник, мрачнеющий с каждой минутой, никак не соответствует статусу богатенького Буратины, праздно болтающегося по разным странам.
      – Он просто совершенно не знает английского, отчего и чувствует себя неуютно. Но он знает португальский, итальянский и даже немного греческий.
      – Если он так любит путешествовать, ему бы не помешало выучить английский, – вполне справедливо замечает Светик.
      – Не было необходимости. Последние шесть лет при нем постоянно была гёл-френд, говорящая на английском не хуже, чем я на испанском. Но месяц назад они окончательно разошлись. Он еще и поэтому немного грустный, и я бы очень хотел, чтобы вы его развеселили. Кстати, я часто слышал, что русские женщины ужасно красивы, а теперь это вижу сам! – Я придаю лицу сладострастно-кавказское выражение, которое, как мне представляется, не должно слишком сильно отличаться от испанского.
      – Так, Ларчик! – бойко объявляет Светик, будучи явно верхней. – Эти козлы попались. Пора их крутить на бабки.
      – А как же Олежек с Гришей? У нас же с ними стрелка на семь часов? – неуверенно напоминает Лариска, но Светик ее захлопывает:
      – А на хрен они нам сдались?! Трахаться с ними, как мухи, а потом жрать их водяру на Кот-Вертю? Надоело! А этих жирных лохов упускать нельзя. Значит, так! Этого нахального я беру на себя, а тебе будет лысый дятел.
      Меня слегка удивляет приставка «нахальный» – я, вроде, пока еще не разошелся и даже не расстегнулся. Ну, а Лешу повторное «лысый», да в сочетании с «дятлом» моментально вгоняет в глухое бешенство, что я фиксирую по тому характерному движению головой, которое он обычно делает, перед тем как официально разнервничаться. Я снова бью его под столом ногой, призывая не открываться.
      – Как всегда, все решаешь ты, да?! – волнуется Лариска с явно обреченным видом.
      – Не заводись, потом разберемся! – отрезает Светик и переключается на меня.
      – Как тебя зовут? – Как ни странно, но мы до сих пор еще не представились.
      – Адорро! – объявляю торжественно, вспомнив музончик, подаренный мне Лулу.
      – А меня Светлана.
      – А как звать вашего печального друга? – спрашивает Лариска.
      – Пабло Дуэньё Мучас. Если коротко, просто Пабло.
      – Красивое имя! – встревает Светик. – Как у Пикассо. Он, по-моему, тоже испанец?
      – Пикассо! – начинаю я важно. – Это наша гордость! У моего отца есть его небольшой рисунок. Разумеется, подлинник. Он купил его лет пять назад, на аукционе в Лондоне. Мой отец, вообще, очень любит живопись. – Подлинником Пикассо я наглядно обозначаю финансовые возможности нашего семейства.
      – Интересно, за сколько? – не выдерживает Светик, желая до конца узреть планку этих возможностей.
      – Точно не помню, – роняю небрежно, – кажется, за триста тысяч.
      – Ты поняла, – резво обращается она к Лариске, – какая у них капуста?! Надо взяться за них основательно. Может, еще и женятся.
      – А что, в Испании своих невест не хватает? – выражает сомнение ее подружка.
      – Что ты понимаешь, дура?! – злится Светик на ее тугодумие.
      – Сама дура! – огрызается Лариска, и я считаю уместным встрять:
      – Вот даз ит мин дура?
      – О! – слегка теряется Светик. – Это означает дорогая.
      – Ит'c мин дарлинг! Андестэнд. Ин спаниш ви сэй кариньё. – Затем начинаю сосредоточенно раскуривать сигаретку, чтобы дать им возможность нахрюкаться.
      – Ну все, хватит! – наставляет Светик подельницу. – Ты просто ни хрена не знаешь. Испашки, как итальяшки, очень любят жениться на наших бабах, так что шансы есть. Главное – их завести, поэтому сначала крутим динамо.
      – Сеньориты! – обращаюсь я к «динамисткам». – Сегодняшний вечер у нас свободный, и мы будем счастливы, если вы составите нам компанию.
      – Как жаль! – печально сообщает Светик. – Мы бы с удовольствием, но папа не разрешает мне возвращаться поздно. Впрочем, до девяти мы могли бы уделить вам время. Вы, наверное, хотите посмотреть город?
      Лихо она вставила нам папашкина, демонстрируя тем самым послушание, а заодно и возможную девственность. Ну, относительную, конечно. И, значит, сегодня нам ничего не светит, окромя поцелуйчиков и прочих невинных шалостей. Первоначально я планировал трахнуть их в каком-нибудь подходящем отельчике, а потом просветить по части Мадрида и прочих испанских прелестей. После траха это было бы особенно замечательно. Но, увы, с Пикассо я, кажется, переборщил, и остается прихлопнуть их прямо здесь.
      – Это было бы чудесно! – отвечаю я Светику. – Мы уже поняли, как красив Монреаль, где, говорят, лучшее казино в Канаде.
      – Казино?! – уточняет она, уже, верняк, пожалев, что засветила своего папашу – так ей эта идея нравится.
      – Вот мой друг Пабло большую часть свободного времени проводит в казино. Это его самое слабое место. У меня же совершенно иное пристрастие.
      – Интересно, какое? – влезает Лариска.
      – Поэзия! Я ведь не только бизнесмен. Еще я пишу стихи. У меня издано шесть поэтических сборников, правда, в Испании это считается хобби, а не профессией. А вы знаете, как красиво звучат стихи на испанском?! Если хотите, я вам что-нибудь прочту.
      – Прочтите! – соглашается Светик, опережая Лариску, дабы она не запрыгивала на чужую территорию. – Только что-нибудь свое. – Она так трогательно смотрит мне прямо в глаза, что будь я испанским лохом, да еще поэтом, я бы точно на нее попался.
      – О’кей! – отвечаю весело и, стремительно перейдя на русский, выдаю им одну из своих частушек:

      «Ах, Мэри, Мэри, Мэри,
      Как трудно в Эсэсэре!
      Пошел в кино багдадский вор,
      А русский вор штаны мне спер!»

      – Ну как, нравится? – продолжаю я очень нагло. – Это, между прочим, написал Дон Айседоро Сидоров – известный поэт в Андалусии. Лауреат премии «Мама мия» и почетный гражданин города Нижнепапинска.
      Всю жизнь буду жалеть, что в тот момент у меня под рукой не оказалось видеокамеры, или хотя бы фотоаппарата. Снимок с этих мартышек получился бы потрясающий, словами не передать. Сначала они просто остекленели в каком-то божественном трансе, потом начали синхронно хлопать ресницами. В течение этой чудесной паузы я успеваю им малость навесить:
      – Ладно, девочки, идея мне ваша нравится, только вот без динамо. А от Олежки с Гришей вам точно пора отстегнуться, раз они трахаются, как мухи. С нами вам будет лучше. Мой друг Пабло Дуэньё Мучас – он же Алёшик Росс – первый трахмейстер на Салаберри, да и я не самый последний штопор. Короче, все, как в Польше – тот пан, у кого больше.
      Первой приходит в себя Светлана и со словами «Какое свинство!» вскакивает с места и устремляется к выходу, вся искрясь. От возмущения, гнева и очень большой обиды. На полпути она притормаживает и обращается к Ларисе:
      – А тебе, что, дура, особое приглашение нужно?
      Дура первая тут же выходит из ступора и, так же резво подпрыгнув с места, присоединяется к дуре второй. Когда они испаряются, ко мне швартуется Росс, который тоже отчего-то искрится.
      – Ну и чего ты добился? – вопрошает он голосом, полным сарказма.
      – А чем тебе не нравится эта картиночка? Чистый бенц!
      – Хренц! Вот что твоя картиночка.
      – Неважно, как обозвать мое произведение, но кайф мы словили по вышке, и ты не можешь того не признать.
      – Имел я такой кайф! Ты добрых полчаса издевался над нами, и я еще должен радоваться.
      Вот уж никак не думал, что он и себя причислит к терпилам. Я, вроде, чмарил только двух стоящих того лахудр, а в результате и он на меня окрысился. Стало быть, снова троица. Униженная и оскорбленная.
      Его неадекватная реакция меня, в свою очередь, раздражает, и я решаю на него наехать.
      – А ты-то с чего напрягся? Из-за картофелины, чтоли? – интересуюсь крайне небрежно.
      – Из-за какой это картофелины?! – взвивается Леша звериным голосом.
      – Извини, ошибся. У тебя натуральный еврейский шнобель.
      – Все, бля!.. Достал! – как и наши лахудры, он резко поднимается и уходит прочь.
      Странные эти люди, ребятки – все время на что-нибудь обижаются. Что не скажу, все выводит их из себя. А если даже молчу, все равно нервничают. Уж прямо и не знаю, как дальше жить среди них…
      Докурив сигаретку, я тоже покидаю кафешку и, к своему удивлению, обнаруживаю у входа Лешу, одиноко уставившегося в небеса, в уже в более спокойной кондиции.
      – Удавил бы суку! – до конца разряжается Росс, имея в виду Светлану, навесившую ему картофелину.
      – Не стоит расстраиваться из-за этих шлёндр, – успокаиваю я корешочка. – А потом, на хрена они нам сдались?! Этого добра мы видели навалом, а вот француженок еще не имели, что, между прочим, непростительное упущение, можно сказать – катастрофа. Посему предлагаю дочалить до Сент-Катрин и познать Францию. Помчались?
      Я начинаю расписывать все прелести познания Франции в ее самом чувствительном месте, и после недолгих прений окончательно устаканившийся Леша подписывается на «парижанок».
      Минут через десять мы добираемся до самого известного в Монреале перекрестка, где тусуются сенткатриновские путаны – в основном, француженки. Отобрав наиболее парижанистых, мы забуриваемся с ними в ближайшем отельчике, где наконец-то «знакомимся» с Францией, что обходится каждому в восемьдесят баксов – тридцатка за номер и полтинник девочке. Но это немного за столь назревшее расширение кругозора.
      – Ну как? – интересуюсь у Леши, когда мы возвращаемся на Салаберри.
      – Да, вроде, ништяк! – роняет он не очень уверенно, а потом раскалывается. – Терпеть не могу с резинкой!
      – Да?! – удивляюсь я нарочито. – А моя дала без гондона (лажа). – Она, правда, сначала брыкалась, но я ее обломал.
      – Значит, я – лох, да?! – он опять на меня обижается, как будто это я подговорил француженку не давать ему без резинки.
      – Да нет, старче, просто моя оказалась покладистей. Но все это мелочи. Главное, что мы все же познали Францию.
      Конечно, Францию мы не познали – слабо это сделать на улице Сент-Катрин. Мы даже еще более от нее отклонились, ибо суррогат не приближает, а отдаляет от истины. Стало быть, за восемьдесят гринов мы получили всего лишь дезу, что вполне нормально, так как достоверная информация стоит намного дороже и не всегда покупается за лавэ. Однако, галочку в сей графе мы все же поставили. Так оно было приятнее, да и право на это – пусть чисто формальное – мы все-таки получили…

      Вот приблизительно так протекали октябрь и большая часть ноября. Потом, опять наглотавшись «России» – в лице Алексея Росса – я стал урезать наши контакты до минимума, пересекаясь с ним только у меня на хате, куда он еще продолжал наведываться, не понимая моего нарастающего стремления к одиночеству. Иногда вместе с кем-нибудь из своих знакомых, что особенно действовало мне на нервы. Последней такой его выходкой было пришествие ко мне с одним армянином, прибывшим в Монреаль буквально за пару деньков до этого, и которого следовало просветить по части заявления на убежище. Леша считал меня профи в данном вопросе, потому и привел ко мне этого Рубена, решив, что, если он мой соотечественник, то мне будет с ним интересно. У меня же в тот день было совсем не то настроение, чтобы общаться с живыми организмами, тем паче, с армянами, которых всегда очень сильно волнует мое не самое лучшее знание родного языка. Наверное, потому та встреча и закончилась совсем не так, как виделось Леше. Для Рубеши – плачевно, для меня – забавно, для Леши – весьма неожиданно.
      Все началось с того, что Рубен, очень тепло со мной поздоровавшись – как и положено землячкам на чужбине – попытался расчирикаться на армянском. Язык своих предков я знаю, хотя и хило, но достаточно, для того, чтобы как-нибудь объясниться. Но «как-нибудь» мне не подходит, а потом, это не очень нормально по отношению к Россу, который, конечно, армянского не знает, и я не сказал бы, что ему это сильно мешало в жизни. Чтобы сразу остудить Рубешу, я заявляю, что армянского вообще не знаю, и, значит, перетирать придется на русском. Такая заява заметно его настораживает, но Монреаль не Ереван и ему не с руки зацикливаться на этой болезненной для армян теме, тем паче, что он остро нуждается в моей информации.
      Справившись с первым «ударом», Рубеша усаживается напротив и вместо того, чтобы сразу перейти к делу, начинает рассказывать о положении, занимаемом им в Ереване, где он работал в каком-то очень солидном, с его точки зрения, ведомстве. Это сразу выводит меня из себя, и когда он доходит до степени уважения, с каким относились к нему наиболее почитаемые горожане, я, не выдержав, наезжаю.
      – Смотри, старина! – обращаюсь к Леше, показывая на Рубена. – Ка-ки-е люди и без конвоя!
      Прикольчик, известный каждому, но только не Рубену, воспринявшему его чуть ли не как оскорбление. Вообще, этот малый оказался на редкость большой тупицей, что для армян совершенно нехарактерно. У нас много своих специфических украшений, главные из которых – зависть (все больше, к своим же армянам), упрямство на грани фантастики, ну и уже отмеченная склонность к литературным памятникам, особенно шекспировским. Но вот тугодумие – никак не наша ведущая. Однако, этот Рубеша так тяжело догонял, что, верняк, у одной из его прабабок, а, может быть, и у двух, под кроватью прятался турок.
      – Рубен, это – шутка, – открывается Леша, видя, как глубоко уважаемый в Ереване человек прямо-таки окаменел, очевидно, решив, что я посчитал его за уголовника.
      Леша смеется, я тоже – Рубеша, наконец, врубается (или делает вид), что это действительно только шутка, и ситуация разряжается.
      – Ну, ладно! – перехожу я к сути, чтобы побыстрее от них избавиться. – Теперь слушай внимательно, что тебе нужно делать.
      В течение пяти минут я излагаю ему довольно простую схему заявления на убежище. Излагаю так четко и ясно, что даже чукча, и тот просек бы.
      «Чукча понял, однако!» – сказал бы чукча и отвалил в Эскимосию, то есть, в Иммиграцию, что на улице Сент-Антуан. Но Рубен ни хрена не понял, что заметно по его растерянно-тупому виду.
      – Тебе что-то не ясно? – спрашиваю с плохо скрываемым раздражением.
      – Ясно… Я вот только не понял, с чего начать.
      С чего начать я, вроде, уже объяснил, но эта дубина ничего не поняла. Делать нечего, и я совсем уже медленно повторяю сказанное с дополнительными разъяснениями.
      – Ну, теперь ты понял?
      – Да, все понятно! – отвечает он неуверенно и задает какой-то вопрос, из чего я делаю вывод, что он опять «просквозил», несмотря на понимающее выражение лица.
      – Хорошо! – начинаю, скрепя зубами от бешенства. – Повторяю еще раз. Специально для тех, кто родился в бронепоезде.
      Но пройтись по третьему кругу мне было не суждено. Стерпев мое демонстративное незнание армянского, мое причисление его к уголовникам, на бронепоезде он срывается и, стремительно побагровев, отчеканивает по буквам.
      – Я, между прочим, родился не в бронепоезде, а в Ереване!!!
      – О’кей, – мне становится весело и я не собираюсь себя останавливать. – Значит, когда ты родился, тот бронепоезд стоял в Ереване.
      – Ты не слышал, что я сказал, да?! – Его голос уже срывается.
      – Не очень.
      – Я родился в Ереване! Понимаешь?!
      – Понимаю.
      – Нет, ты не понимаешь!
      – А чего же тут не понять? В Ереване, так в Ереване. И я, кстати, не сказал, что ты родился где-нибудь в Бангладеш. Я просто сказал, что в том Ереване стоял бронепоезд, откуда ты и вылупился на свет. Вот и все, что я тебе сказал, и мне непонятно, отчего ты так разволновался. Вот был у меня один кореш, так тот вообще родился в подводной лодке. Так что, считай, что тебе еще повезло…
      – Леша! – начинает Рубен, но не зная, как выразить обуревающие его эмоции, переключается на меня, решив сказать все, что он обо мне думает. Это все выражается в короткой фразе, призванной убить меня прямо на месте:
      – Ты не армянин! – В его устах это звучит, как высшее оскорбление, которое возможно нанести живому и даже мертвому.
      – Правильно! Я бухарский еврей. По маме. А папа мой – турок, и родился я, кстати, в Баку. Вот только не в бронепоезде! – снова пришпиливаю эту ненавистную ему железяку, а заодно и Баку, срабатывающий безотказно, ибо между ереванскими и бакинскими армянами существует извечный антагонизм, доходящий порой до ненависти. Бакинские терпеть не могут ереванских, которые терпеть не могут бакинских. Меня же раздражают и те, и другие, как и всё остальное – промежуточное человечество.
      – Теперь понятно! – Он даже слегка успокаивается, оттого, что я ненастоящий, раз ухитрился родится в Баку. А раз ненастоящий, то ему и не так обидно.
      – Мог бы и раньше въехать. Если б, конечно, не родился… Ну, ты уже и сам знаешь, где родился. А если не веришь, спроси у мамы. Надеюсь, она скажет правду, а заодно и то, как назывался тот бронепоезд, ибо Иммиграция обязательно спросит о точном месте твоего рождения…
      В этот момент Леша уже стоит между нами Китайской стеной, иначе, это армянское полено – особенно после упоминания о его матери – точно бы на меня набросилось. Однако, истерику он закатил. Причем на армянском, обращаясь все больше к Леше, что было совсем потешно. Правда, секунд на двадцать, не дольше, ибо последний, взяв его под руку, быстро выводит из комнаты.
      Часа через полтора Леша снова ко мне заскакивает, дабы выразить свое недовольство моими методами обращения с рекомендованными им человечками. Я, вроде, должен был Рубеше помочь, а вместо этого довел до истерики. Не собираясь выслушивать его «претензии», я сразу перехожу в очень едкую контратаку, четко давая понять, что если его самого я еще в состоянии как-то вынести, то это никак не относится к его многочисленному окружению.
      – Я думал, вам будет о чем почирикать, он же ведь твой земеля… – начинает оправдываться Леша, плюнув на Рубена с высокой горы, как на явное недоразумение в наших приятельских с ним отношениях. При этом главное он усек, и в дальнейшем уже больше никого ко мне не приводил.