Вчера я увидел во сне Елену. Впервые за двенадцать лет. Мне многое снилось за эти годы – Петры, Бутырка, Корона, Сокольники… Наташа, Ли, Дореми… И все остальное, что было со мной когда-то. Все, кроме Елены. Почему – не знаю, ведь та же Бурырка мне снилась десятки раз. Какое-то жестокое табу было наложено на сон о ней. А вот вчера это, наконец, случилось, само собой. Это был странный сон, начавшийся издалека:

      «Москва… Осень… Я иду по незнакомой улице, всматриваясь в каждый подъезд. Я ищу Рио! Я точно знаю, что он находится в этом городе, мне только надо его найти. И я непременно его найду, даже если придется обшмонать Белокаменную до последнего уголка. Лишь бы найти Рио! Я искал его в разных странах, на разных широтах и континентах, в выжженных солнцем пустынях и на расцветающих островах… Я искал его всюду, но так и не смог найти. И вот теперь мне стало известно – от одного мудреца из племени Умбо-Юмбо – что Рио находится здесь. Именно здесь – в Белокаменной. За это я заплатил ему двадцать оранжевых пуговиц, и он остался вполне доволен.
      На углу, у ларька, встречаю человека, которого когда-то знал. Он изменился, но я его узнаю – это мой бывший следак Зуев.
      – Привет, Зуй! – бросаю, хлопая его по плечу.
      – Это ты?! – удивляется он.
      – Нет, это Ганс Христиан Андерсен. Ты что, совсем оборзел и не узнаешь своих корешей?
      – Узнать-то, узнал, – пыхтит Зуй. – Вот только непонятно, откуда ты взялся. Мне говорили, что тебя завалили в Варшаве.
      – У тебя, между прочим, вечно неправильная информашка, на чем ты однажды уже погорел и, помнится, основательно. Нельзя, старина, быть таким доверчивым.
      – Ладно, не начинай. Мне не хочется вспоминать то дело.
      – Расслабься, кореш! Я давно тебе все простил. А потом, ты был самым нормальным из той вашей сучьей команды и всегда оставлял мне свои сигаретки. Кажется, тогда ты курил «Пегас».
      – Я и сейчас курю только их. – Вытащив пачку, он предлагает мне сигаретку.
      – Значит, дела у тебя полный швах. Крутые ребятишки нынче палят «Мальборо» или что-нибудь в этом роде. Сочувствую… Искренне тебе сочувствую.
      – Ошибаешься, Эр! – останавливает меня следак. – Дела мои как раз-таки резко пошли в гору. Даже самому не верится.
      – Понятно. Теперь ты у нас старший следователь.
      – Бери выше.
      – Заместитель Рябова?
      – Еще выше! – совсем уже ликует Зуй.
      – Ну тогда раскалывайся.
      – Теперь я при Генерале!
      – Важняк?
      – Точно! Следователь по особо важным делам при генеральном прокуроре России. И скажу по секрету, его самое доверенное лицо.
      – Надо же, Зуй! С таким счастьем и на свободе!
      – Ну-ну, не каркай!
      – Знаешь, старик, – меня осеняет, что он-то и сдаст мне Рио, – а ведь это судьба, что мы с тобой снова встретились.
      – Только без вымогательства! – сразу настораживается важняк.
      – Ни о каком рэкете и речи быть не может. Ты же не варшавский лох. Только маленькая просьба, можно сказать, пустяк.
      – Да неужели?!
      – Именно! Ну для тебя, конечно. А для меня это очень важно.
      – Хорошо, рассказывай. Может я и смогу тебе подсобить, за мной ведь действительно небольшой должок.
      – Мне надо в Рио! – объявляю я после паузы.
      – Что ты сказал?! – его явно ошарашило это слово и, стало быть, он в курсах.
      – Я сказал, что мне надо в Рио. Для этого я и приехал сюда и, кстати, с очень далеких мест. Только не говори, что Рио не здесь. Информация у меня стопроцентная.
      – И какая же сука нас заложила?!
      – Ну, во-первых, не сука, а старейшина Умбо-Юмбо. А потом, как я понял, ты имеешь к нему отношение.
      – К кому? – уточняет Зуй.
      – К Рио.
      – Разумеется… Лучше бы не имел – хлопотное это дело.
      – Так, может, ты и скажешь мне, где оно находится?
      – Не могу! Рад бы, да не могу!
      – Это что – военная тайна?
      – Если хочешь, считай так.
      – Послушай, старик! – начинаю исподволь. – Ты же меня прекрасно знаешь, и я обещаю железно, что никто никогда не узнает о том, что именно ты засветил мне Рио. Меня загонят в пресс-хату, но и тогда я тебя не солью. Так что, ты абсолютно ничем не рискуешь. Отвечаю на все сто.
      – Поклянись! – решается он после некоторого колебания.
      – На чем, на библии?
      – Какая, на хрен, библия! На фене!
      – Нет проблем! – Приняв торжественный вид, я начинаю божиться на фене:

      «Падлой буду по-ростовски!
      Сукой буду по-тамбовски!
      Век на нарах мне валяться!
      Век свободы не видать!»

      – Ладно, – вздыхает важняк и, оглянувшись по сторонам, выдает мне чуть ли не шепотом. – Это в Бутырке.
      – В Бутырке?! – удивляюсь я в первый момент.
      – Да! В специальном отсеке, где находятся камеры смертников, последняя из которых и есть Рио. Она для особо избранных и попасть туда почти невозможно.
      – Я не думаю, чтобы такая мелочь была невозможной для человека, находящегося с Генералом в доверительных отношениях. Или про Генерала ты мне нагнал?
      – Не нагнал, но влезать в это дело не буду. Это твоя проблема.
      – Значит, так ты со мной разговариваешь?! Да еще после стольких лет. Жаль, старина, жаль! Я-то держал тебя за другана, а ты как серпом по шарам – «Это твоя проблема».
      – Да пойми же ты, наконец! – не выдерживает Зуй давления. – Это действительно совсем непросто. А потом, ты не знаешь главного. В этой камере ты пробудешь ровно 24 часа, после чего тебя расстреляют. С како-го хрена тебе это нужно?!
      – И что, прямо так и шлепнут – без следствия и суда?
      – Именно так!
      – Но это же невозможно процессуально.
      – Возможно. Потому что по Рио действует особая санкция, выдаваемая Генералом.
      – Замечательно, это то, что нужно. Пуля меня не страшит, а вот дознание, следствие и прочая хренотень нынче мне не с руки. Короче, меня все устраивает.
      – Ты что, и вправду согласен на стенку?
      – Без вопросов.
      – Да, старик! У тебя голимо поехала крыша.
      – Она у меня вообще отсутствует, но это уже точно моя проблема. Так, ты мне поможешь?
      – Помочь-то можно, только надо сначала все обкатать. Да и статью подобрать подходящую и обязательно подрасстрельную.
      – Да ради бога!
      – Но главное – подписать Генерала на особую санкцию. Это трудно, но я попробую… Значит, так! – решает он окончательно. – Не хрен нам тут муму гребать, двигаем к Генералу и пробуем его уломать.
      Мы садимся в черную волжанку важняка и мчимся в Генпрокуратуру (что почему-то находится в Теплом Стане), где с нами очень подобострастно раскланиваются, из чего я понимаю, насколько крепко стоит мой бывший следак.
      – Тебя, кстати, ждет сюрприз, – предупреждает Зуй перед дверью Генерала.
      Мы входим в большую комнату, где за огромным столом восседает господин Петрушин, которого я когда-то знал в статусе заместителя прокурора Ленинского района города Москвы.
      – Какие люди и без наручников! – приветствует меня Петрушин, выйдя из-за стола.
      «Да, нормальный у них Генерал, раз так тепло и красиво встречает своих бывших подследственных», – думаю, здороваясь с ним за руку.
      – Рассказывай, шельма! – начинает Петрушин, доставая коньяк и рюмашки. – Какими ветрами занесло тебя в нашу епархию?
      – У него проблема! – открывается молчащий дотоле Зуй.
      – Небольшая просьба, – уточняю я.
      – Конечно! – тяжко вздыхает Петрушин, уставившись на важняка. – Вы ведь обо мне вспоминаете только тогда, когда вам что-нибудь нужно. А вот просто так навестить старика – это вам западло…
      Затем он опрокидывает в себя стопарик и поворачивается ко мне:
      – Ну давай, выкладывай свою проблему.
      – Мне нужно в Рио, – объявляю, глядя ему в глаза. – Если можешь, подсоби. А нет, так считай, что убил меня прямо на месте.
      – Значит, теперь тебе нужно в Рио! Так? – он прямо-таки мной любуется.
      – Так! – отвечаю я жестко.
      – А ты знаешь, что будет после?
      – Знаю.
      – И все-таки хочешь?
      – Нет слов объяснить – как!
      – А почему бы и нет?! – решает Генерал на удивление легко и быстро. – Грех отказать тебе в такой пустяковой просьбе. Я ведь еще не забыл, как мы замечательно с тобой лопухнулись… Да и кому же еще бултыхаться в Рио, как не тебе! Верно?
      – В самое яблочко.
      – Тогда не будем терять время… Напомни, Зуй, какой у нас самый тяжелый висяк?
      – Мочилово на Баррикадной.
      – Конкретно! – требует Генерал.
      – Вальнули банкира с жинкой. Прямо в подъезде. На месте остался ствол, но, как обычно, без отпечатков. Работал профи, так что дело – чистый глухарь.
      – Давай сюда этот ствол, – бросает Петрушин Зую, и тот, не мешкая, тащит «беретту».
      – Значит, «беретта», – встреваю я. – С этой игрушкой мы, вроде, знакомы.
      – Тем лучше… Бери!
      Я крепко сжимаю ее в руках, дабы «оставить» пальчики.
      – Вот и чудненько! – объявляет Генерал, убирая ствол. – Теперь у нас полный ажур. И тебе подсобим, и висяк заодно закроем.
      – Оформляй! – обращается он к важняку, и тот в считанные минуты подготавливает досье.
      Напялив очки, Петрушин внимательно его читает и по всему остается доволен. Потом кладет его в сейф, откуда достает гербованный бланк, в верхнем углу которого красными буквами пропечатано «Рио». Заполнив бумагу, он ставит внизу печать и вручает ее важняку.
      – Ну что, голубчик! – обращается он ко мне. – Хотел Рио, так получай его в лучшем виде, да на блюдечке с голубой каемочкой.
      – Спасибо, старче! – отвечаю с чувством. – Век не забуду твоей доброты!
      – Ну на век тебя точно теперь не хватит, – хихикает Генерал. – Разве, что только на сутки… Все, проваливайте!
      Попрощавшись с Петрушиным, мы спускаемся по роскошной лестнице к выходу, снова садимся в тачку и двигаем до Бутырки.
      – И как тебе папа? – спрашивает по дороге Зуй.
      – Папа у вас в порядке. На все сто. Тебе с ним здорово подфартило…
      Так, перекидываясь пустыми фразами, мы добираемся до централки, которая меня удивляет. Какая-то она пустынная.
      Зуй долго стучится в большую железную дверь, раздражаясь на нерасторопность бутырских рексов.
      – Совсем обленились, суки! – замечает он зло, продолжая колотить по дверям.
      Наконец, она открывается, и перед нами возникает фигура начальника дежурной части. Зуй молча сует ему корочку важняка, фигура отходит в сторону, и мы вкатываемся в Бутырку.
      В комнате для дознания он давит на клопа, после чего достает свой извечный «Пегас».
      – Ну что, старичок, курнем по последней, пока за тобой не пришли?
      – Давай, – соглашаюсь я с удовольствием, в предвкушении Рио, которого так долго ждал.
      Спустя минуту появляется Галочкин.
      – А этот откуда взялся? – спрашиваю в изумлении.
      – А он теперь здесь вертухаем пашет. Допрыгался, лошара.
      – Ты опять обзываешься! – пищит обиженный Галочкин, что из уст бутырского рекса звучит потрясающе.
      – Закройся, Вовчик! – отрезает Зуй.
      – И не открывайся! – добавляю я.
      – А ты мне не начальничек, чтобы приказывать! – огрызается Галочкин, шмыгая носом.
      – Какой же он дятел! – замечаю я важняку. – Из него даже вертухайчик не вышел. Надо устроить его шнырем.
      – Ну чего ты ко мне привязался?! – Галочкин начинает всхлипывать.
      – Опять, Вовчик! – злится Зуй и обращается ко мне. – Ты не представляешь, как он мне надоел. Чуть что, начинает хныкать.
      – Так, старик! – я с ходу принимаю решение. – Гони его на хрен и дай мне другого рекса. С этим плаксой я никуда не пойду. Мне это – западло.
      – Пожалуй, ты прав… Исчезни! – бросает он Галочкину, и тот стремительно испаряется.
      Зуй снова «тревожит» клопа, и появляется новый рекс – тот самый старик, что когда-то любил разносить сигаретки по камерам. Он именно то, что нужно, о чем я сразу сообщаю Зую.
      – Вот и хорошо! Этот тебя и проводит… Держи, кореш, – Как и в былые времена, он отдает мне свои «пегасики», затем вручает вертухаю санкцию Генерала.
      – Куда? – спрашивает последний, не присматриваясь к бумаге.
      – Туда! – коротко поясняет Зуй.
      – В Рио, что ли?
      – Ну.
      – Пошли! – рекс пропускает меня вперед, и, как только я выхожу, следует: «Руки за спину!», что я выполняю без всякой злости. Ну, а как же иначе ходить по Бутырке?!
      Переместившись на другой этаж, мы продвигаемся коридором, разделенным на секции металлическими переборками. По дороге нам попадается встречный конвой, ведущий знакомого мне человека, в котором я сразу узнаю Грека. Но он здорово постарел – почти старик.
      – Лицом к стене! – громко командует рекс, как только мы с ним сближаемся.
      Конвой проходит и мы молча следуем дальше, пока не доходим до блока, где начинаются камеры смертников. На подходе к нему слышится странный гул, нарастающий издалека.
      – Что это? – спрашиваю я у рекса.
      – Это там за рекой… умирают лошади, – отвечает он странным голосом.
      – За какой рекой? – не понимаю я.
      – За Рио-Гранде.
      – А почему они умирают? – Мне тоже становится грустно.
      – Они всегда умирают осенью…
      Затем он снова стучит ключом по решетке, и мы попадаем в нужный отсек, где тормозим у последней двери, над которой мигает большая красная лампа.
      – Все, пришли! – объявляет рекс, отпирая камеру.
      – А это точно Рио? – спрашиваю с небольшим подозрением.
      – Кажись, ты меня за падлу держишь! – обижается рекс, но я тут же его успокаиваю:
      – Все нормально, братка. Это, конечно, Рио, я просто слегка уточнил.
      – Ладно, двигай! – устало роняет он и с лязгом захлопывает дверь, едва я вхожу во внутрь.
      В этот же миг раздается чудовищный грохот, и предо мной возникает лестница. Как-то странно она возникает – ступень за ступенью выстраиваясь на моих глазах и завершаясь проемом настежь открытых дверей.
      – Добро пожаловать в Рио! – слышу я чей-то голос и, быстро поднявшись по лестнице, попадаю в просторную комнату, освещенную лунным светом.

      В центре стоит женщина в длинных и белых одеждах, напоминающих бальный наряд, и я вижу, что это – Елена. Она смотрит так, как будто сошла с ума.
      – Елена, ты!
      – Да, это я, Гуру! – отвечает она, опускаясь на пол.
      – Но как же ты здесь оказалась?! – Я беру ее личико в руки и начинаю целовать глаза. Эти серые озера, светящиеся изнутри, которых мне так всегда не хватало.
      – Я все-таки сделала это, Гуру!
      – Что, любимая? Что ты сделала?!
      – Я прыгнула с той самой крыши.
      – Что ты такое говоришь?! – меня охватывает сильное волнение. – Ты же вышла замуж за Черномора.
      – Именно тогда я и сделала это. Как же ты не понимаешь? Я ведь написала тебе в письме: «Я умираю, Гуру!» Но ты меня не услышал.
      – Ты хочешь сказать…
      – Да, любимый! Я сделала это и встала с ним под венец. Разбитая вдребезги, слушала я аллилуйю. Мертвой я с ним жила.
      – Елена! Это не моя вина. Того письма я не получил.
      – Но ты же бросил меня, любимый, оставив одну в этом огромном пустынном мире! И я умерла…
      – Елёночкин, солнышко, капелька божья… – Слезы текут по моему лицу. – Я сам не знал, что творил. Я ведь и себя убил в то утро. Я убил нас обоих, когда оставил тебя одну…
      – Не плачь, не надо… Ты не должен плакать. Ты же сильный и мудрый Гуру! – говорит она и сама начинает плакать.
      – Если б ты знала, любимая! Если б ты только знала, как я жил без тебя эти годы. Как плохо мне было с другими, даже, когда хорошо. Сколько чужбин я прошел, чтобы только забыть тебя. Но у меня это не получалось. Где бы я не был, я повсюду искал тебя. И не находил! В каждой из женщин я искал тебя. И не находил! В одиночестве я искал тебя. И не находил! И постепенно сходил с ума. Ты была везде, но я не мог до тебя дотянуться. И я умирал… Я только и делал, что умирал с того самого страшного утра.
      – Я знаю! Я все это знаю, Гуру!
      – Откуда ты можешь знать?! Ведь все эти годы ты оставалась с ним…
      – Нет, милый! С ним оставалась другая – мертвая женщина, которую когда-то звали Еленой. А та, что разбилась… Та навсегда осталась с тобой. Только с тобой, любимый! И я любила тебя, когда ты любил других, потому что их просто не было!
      – Неужели?! Но ведь это… Это…
      – Да, Гуру! Именно так. Они – это я. Лулу, Натали, Николь… И все остальные. Я сливалась с их душами, чтобы любить тебя. Только так и могут любить мертвые.
      – Но, а сейчас? Как же тогда сейчас?
      – Это возвращение из небытия. Всего лишь на одно мгновение, длиною в одно прощание. Так возжелал Господь, отпустивший нам этот миг. А потом я снова уйду и теперь уже навсегда… Но и там я буду любить тебя. Только тебя, любимый!
      – Я не отпущу тебя, маленький! Я никуда тебя не отпущу, и никто не сможет тебя отнять! Никто! Ты слышишь, никто!
      – Поздно, Гуру! Теперь уже слишком поздно, и ты не сможешь меня удержать. Наступит утро, и небо заберет меня навсегда.
      – Тогда я уйду с тобой!
      – Не получится, милый. Ты не можешь уйти, пока оно тебя не призовет. Но ведь у нас впереди еще целая ночь, а это ужасно много. Люби меня, Гуру! Люби меня так, как любят в последний раз…
      Я срываю с нее одежды и начинаю, как помешанный, целовать ее тело, глаза, губы, опускаясь все ниже и ниже… Потом тихонько в нее вхожу, и на этом мы останавливаемся, замерев во блаженстве и неподвижности. Волны приходят сами, одна за другой, набирая силу…
      – О чем ты, Елена?
      – Я о тебе, а ты?
      – Я о любви бескрайней, воскрешающей самых мертвых и убивающей самых живых.
      – Ты знаешь, что такое любовь?
      – Это земля до другой планеты!
      – О чем она, Гуру?
      – Она о тебе, любимая! Ты и есть земля до другой планеты…
      – Гуру…
      – Елена…
      – Гуру…
      – Елена…
      – Господи… Господи… Господи…
      – Еу… Еу… Еу…

      Пространство взрывается, сливая нас воедино. И оргазм ужасающей силы, подобного которому никогда не бывает в действительности, проникая в каждую клеточку, разрывает ее изнутри. Это живая смерть, после которой мы долго лежим в прострации, осознавая свое отсутствие… А потом наступает утро. Наступает стремительно, вместе с холодным ветром. Покружившись по комнате, он превращается в жуткий смерч и, оторвав от меня Елену, на бешеной скорости уносит ее в небеса. Шатаясь, я подхожу к окну и вижу огромный белый цветок, исчезающий в синеве. И вот он уже исчез – и ее уже больше нет. А есть только пустое небо, куда я смотрю остановившимися глазами. И в этот момент опять раздается грохот – комната уходит у меня из-под ног, и я нахожу себя в той же камере, на пороге которой стоит вертухай и кто-то еще, с пустынным и гладким лицом. И это, конечно, снайпер.
      – Пора! – объявляет рекс, отодвигаясь в сторону.
      Я делаю шаг вперед, и мне тут же надевают браслеты на сведенные за спину руки.
      Сейчас меня расстреляют. Это и будет платой за Рио. Что ж, мое Рио стоило такой цены. И чем быстрее, тем лучше – мне больше нечего делать здесь. Я хочу туда, куда смерч уволок Елену. Это единственное, чего я хочу, потому и следую очень спокойно с этими пришедшими за мной людьми.
      Когда-то Грек мне рассказывал о процедуре исполнения вышки, и я знаю заранее, что будет дальше.
      В совершенно пустой, облицованной кафелем комнате, меня подводят к стене с вмонтированным в нее кольцом, к которому перестегивают в считанные секунды.
      «Теперь они скажут мне что-нибудь отвлекающее, а потом последует выстрел в затылок», – думаю я, вспоминая рассказы Грека.
      – Расслабься, еще не время, – небрежно роняет снайпер, и тут же следует выстрел.
      Мое сознание меркнет, и, подхваченный жутким вихрем, я куда-то лечу, пока не ударяюсь о что-то твердое. Передо мной равнина, покрытая белым снегом, продолжающим сыпать большими пушистыми хлопьями.
      На равнине люди. Они смотрят на снег и плачут. Их очень много и все они плачут. И все они смотрят на снег. К ним подходят другие, становятся рядом и тоже, глядя на снег, начинают плакать. Среди них я вижу Елену, Наташу, Ли, Витото, Лулу… И всех остальных, кого когда-то любил и утратил… Я вижу и тех, с кем соприкасался хотя бы однажды, хотя бы на одно мгновение. Это мое прошлое стоит на снегу и плачет.
      Приблизившись к Елене, я что-то ей говорю, но она мне не отвечает. Она меня просто не видит, как и другие, к которым я обращаюсь, как будто меня здесь нет.
      В стороне от толпы на камне сидит человек. Единственный, который не плачет.
      «Это, наверное, Он!» – Подойдя вплотную, я прикасаюсь к его плечу.
      Он поднимает голову, и я вижу свои глаза. У него совершенно мои глаза. И совершенно мое лицо.
      – Где я? – спрашиваю его растерянно, пораженный таким абсолютным сходством.
      Ничего не говоря, он достает из-за пазухи палочку и, опустившись на снег, аккуратно на нем выводит: «На том конце цветка!»
      – Но почему ты не мог сказать?
      – Этого нельзя говорить вслух, – пишет он на снегу и, поднявшись с камня, уходит прочь…»

      На этом мой сон обрывается и я просыпаюсь на Салаберри вместе с этой последней фразой «На том конце цветка!»
      Просыпаюсь в страшном волнении и с таким ощущением, что то был не сон, а перемещение в другое пространство. Я никогда не узнаю, что это было в действительности, но для меня это больше, чем просто сон. Неизмеримо больше.
      Я видел ее, я любил ее, я изведал такую близость, какую никогда не испытывал раньше. Не испытывал даже с ней. И я видел то место, куда возвращаются все, с кем мы когда-то встречаемся в этой жизни. И себя самого, пишущего на снегу: «На том конце цветка!» Я видел все, чтобы навсегда обрести покой, имя которому вечность. Но не мертвая, а живая! Как остановленный глоток воды в пересохшей гортани умирающего от жажды странника…

      «На том конце цветка» – это разгадка того, о чем я так часто думал, не в силах признать, что все исчезает бесследно. Нет, ребятки, это неправда! Все, кого мы любили, кто был нам дорог и близок, и с кем были счастливы хотя бы мгновение… Все, всё и вся навсегда остается с нами! Пусть и не здесь. Пусть в совершенно другом измерении, в другом пространстве, в иной вселенной… Это неважно! Важно, что остается. Там, там, там… На том конце цветка. И это – самое главное. И, пожалуй, последнее, что я хотел вам сказать.

      Вот и все, ребятки.

      Вот и все…

                                                                                      Монреаль, 1996