Елена открывает кран и принимается обрабатывать несчастный случай. Я же, выбрав удобный момент, начинаю тихо поглаживать левой рукой ее золотистые волосы. Сероглазая это чувствует и ей хорошо. Ну и мне хорошо оттого, что я это вижу.
      – Подожди, Елена! Успеется… – говорю, притягивая ее к себе. – Закрой глаза… Я буду целовать твои веки… Я буду целовать, а моя кровь будет капать на пол. И пока она будет капать, будут длиться мои поцелуи. А они никогда не закончатся, а, значит, – и наша жизнь! Так побеждается смерть, имя которой – время…
      – Ты – сумасшедший! – роняет Елена, прижимаясь ко мне лицом, и я повторяю свою заготовочку:

      «Я сумасшедший!
      С неба сошедший!
      До вас дошедший!
      Ни хрена не нашедший!
      И обратно ушедший!
      В небо для сумасшедших!»

      – Я дарю тебе это небо! Небо для сумасшедших. Это последнее, что есть у меня и что никто никогда не отнимет. И я его тебе дарю… Живи, любимая… – шепчу я, лаская губами ее отдающие степью волосы…
      А она все время говорит, что я сумасшедший. Ее прямо заклинило на этом слове, и это мне тоже нравится.
      – Давай, уйдем отсюда! – она поднимает глаза и я впервые их вижу в такой ужасающей близости. Это невозможно, ребятки. Я никогда такого не видел и никогда уже не увижу.
      – Давай уйдем… – повторяет она, пока я купаюсь в ее озерах. В этих серых озерах, светящихся изнутри.
      – Куда, Елена? Куда мы можем уйти?!
      – В небо для сумасшедших…
      – Хорошо… Но сначала мы хлопнем по одной рюмашке, хлопнем за наше небо и тотчас уйдем. Железно!
      – Мне кажется, это никогда не кончится, – говорит она грустно, не желая продолжать застолье.
      – Кончится, и очень скоро. И, вообще, запомни, если я говорю «железно», то это именно так, и никак иначе…
      В конце концов, я ее уламываю, и мы возвращаемся в нашу компашку. А по-другому и быть не могло. Сероглазая готова на все и даже на эту последнюю рюмку, лишь бы увести меня из этого дома, опостылевшего ей до крайности. А ведь я и не собираюсь никуда уходить. Совершенно не собираюсь. Во мне опять начинает гудеть беспредельчик и вновь возникает желание сказать ей «Sorry!», да так, чтобы в самое яблочко. Ведь это такое блаженство – выхаживать в грязных калошах по белому-белому снегу. Во всяком случае, для меня.

      Вернувшись в гостиную, мы обнаруживаем ребятишек в запущенном состоянии. Себа клюет носом, Франси вяло беседует с Мурзиком, а тихий Верлеша созерцает пустую рюмку, как будто в ней что-то есть.
      – Где это вы пропадали? – открывается Франси с обиженным видом.
      – На аудиенции у Папы Римского, – отвечаю резво на этот дурацкий вопрос.
      – Очнись, Себа! – переключаюсь на композо, дабы привести это чучело в действие. – Настало время признаться, что мы все тебя очень любим. И ты это должен знать, а иначе тебе не выжить. Откройся, Франси, и скажи ему что-то приятное.
      – Обожаю всяческого Себу, обожаю всяческую дрянь!
      Как ни странно, но очнувшийся Себа совершенно не реагирует. Возможно, он слегка оглох, что иногда случается с композиторами.
      – Ну а сейчас, как я и обещал, – обращаюсь к Елене с хорошей улыбочкой, – мы делаем последний буль и сразу же испаряемся.
      – Куда это вы намылились? – вопрошает Франси, мгновенно насторожившись.
      – Туда.
      – Куда, туда?
      – Туда, дорогуша, где тебя никогда не будет.
      – Я хочу с вами! – влезает Себа, заметно разволновавшись.
      – Прости, кореш, но тебе нельзя. Туда можно только с женщиной.
      – Сделай исключение, Рюма! Меня нельзя оставлять одного.
      – Невозможно, старче! Никак невозможно. Но ты не печалься, завтра мы вертанемся, и ты будешь снова с нами. Только одно условие – прекрати называть меня Рюмой, его уже больше нет. Он остался внизу, на покинутой нами равнине, а здесь начинаются горы.
      – А как мне тебя называть?
      – Называй меня просто Гуру. Так меня звала мама… У меня, кстати, на редкость приличная мама, несмотря на свою отзывчивость и нестерпимую любознательность… Но сначала, когда я был еще слишком маленьким, она звала меня… Впрочем, это неважно. Когда же я подрос и стал напрягать пространство, она присвоила мне «титул» Гуру. А Гуру, дружище, – это Учитель. Стало быть, я – твой учитель. Посмотри, Себастьянушка, скольким вещам я тебя научил за один лишь несчастный вечер. И, значит, ты должен идти за мной, куда бы я не пошел.
      – Веди меня, Гуру… Я за тобой!
      И я бы его повел. Если б на то была воля божья. И непременно довел бы до самой сути, например, до ворот сингапурской ночлежки, или дурдома в каком-нибудь Гондурасе. А может, куда подальше, поглубже и понадежнее…
      – Отлично, старче! Мне нравится твой настрой. Еще немного, и я назначу тебя Махатмой, что, между прочим, покруче Гуру. Однако, есть нечто, на что ты должен решиться сам. Иначе, тебе не стать Махатмой.
      – Я сделаю все, что скажешь!
      – Понимаешь, старик, Махатма не может быть членом, и ты должен покинуть Союз композиторов. Красиво и очень изящно. И дверью ты должен хлопнуть так, чтобы ваш председатель – какой-нибудь дядя Степа – спросил у своей секретарши – какой-нибудь Элеоноры: «Ты не знаешь, Элька, кого это там пристрелили?» Вот как ты должен уйти!
      – Я убью их, Гуру!
      – Убивать никого не надо. Надо только убедительно хлопнуть дверью.
      – Так я и сделаю.
      – Но это потом, дорогуша. А сначала ты подашь заявление о выходе из Союза.
      – Завтра же, прямо с утра. Я буду там первым в очереди.
      – И последним.
      – Почему последним?! – удивляется композо.
      – Потому, что ты будешь единственным!
      – Это невозможно, Гуру. Там всегда очередь.
      – Ты все перепутал, Себа. Та очередь совсем другая – за дачками, тачками, хатами и бутербродами. А в твоей никого не будет – это очередь для сумасшедших. Но зато ты станешь единственным, а иначе не стоит жить.
      – Хочу быть единственным!
      – Будешь-будешь! Даже не сомневайся. Только учти, что ты сразу все потеряешь – квартиру, госдачу, контракты, деньги, друзей и даже врагов. Короче, ты станешь чистым.
      – Хочу быть чистым!
      – Иди и помойся, чучело! – советует Франсуаза.
      – Закройся, Франси! – шипит Себа.
      – И не открывайся! – добавляю я.
      – И слушайся Гуру! – добавляет он.
      – Так вот, дружище, только тогда я смогу со спокойной совестью назначить тебя Махатмой, и только тогда ты напишешь что-нибудь путное, ибо, только утратив все, можно создать нечто. А еще надо быть талантливым, без этого тоже никак нельзя. И посему, во избежании всяческих кривотолков, я объявляю тебя талантливым. Объявляю здесь и сейчас и, значит, так оно есть. Дай, я пожму твою лапу.
      Взволнованый Себа пытается встать, но у него это не получается. Он пьян до последней крайности и говорит совершенно невнятно. Я больше догадываюсь, чем различаю испускаемые им слова. Склонившись над композо, я крепко жму ему руку, отчего последний начинает всхлипывать.
      – Мужчина не должен плакать! – неожиданно объявляет Мурзик и очень размашисто бьет кулачком о стол.
      – Не трогай его, Сашок! Это особый случай. Он просто должен привыкнуть к новым для себя высотам, что в этом бизнесе самое главное, ибо таланта не существует, а есть только его осознание. И сейчас, Себастьян Себастьянович осознает в себе то, что все так долго от него скрывали. Потому он и плачет, бедняжка. Плачь, Себа, плачь. Все музы мира рыдают вместе с тобой до полного изнемождения. Франси, откройся и скажи, что ты грезишь по этому поводу.
      – Обожаю плачущего Себу!
      – Чудесно! Однако, должен заметить, что ты повторяешься. Негоже работать одним размером, тем паче, таким коротким. Ну а теперь встань и поцелуй Себу. Нельзя все время обожать молча – это дурной тон.
      Оторвавшись от стула, Франсуаза чмокает Себу в лоб, чем окончательно его добивает. Обхватив ее руками, он начинает громко рыдать, вспоминая при этом какого-то Илью Михайловича. Возможно, своего председателя.
      – Это когда-нибудь кончится? – спрашивает Елена ужасно уставшим голосом.
      – Считай, что уже закончилось. Сейчас мы загрузимся на посошок и двинемся на небеси.
      – Куда это вы опять намылились? – тут же цепляется Франси.
      – В Якимаяку.
      – А где это?
      – На Титиматити.
      – Ты издеваешься, да?!
      – Как можно, леди!
      – Раз так, я пойду с вами!
      – Тебе нельзя. Тебя туда просто не впустят.
      – А почему ей можно, а мне нельзя? – взрывается Франси, поедая Елену взглядом.
      – У тебя вековые и ты можешь запятнать пространство.
      – Они давно уже кончились!
      – Ну тогда я объявляю новые!
      – Это нечестно, Рюма!
      Еще немного и она устроит истерику. Видать, сильно ее припекло в том самом хорошем местечке. Как и у всех прозаичек, передок у нее явно слабый.
      – Послушай, детка! – начинаю железным голосом. – Рюмы здесь больше нет. Есть только Гуру. Усеки это однажды и навсегда. А теперь захлопнись!
      – Ни за что!
      – Даю тебе пять секунд.
      – Хоть сто!
      – Ну тогда Гуру оторвет тебе флюгер, и все грибные дожди будут мчаться мимо. А без них я тебя разлюблю, как нечто, никому не нужное.
      – Сволочи!!!
      Сволочи, разумеется, мы с Еленой, а заодно и все остальные.
      – И кто конкретно? – интересуюсь вкрадчиво.
      – Все вы сволочи! Во главе с тобой! – очень спокойно объявляет Франси, без всякого страха уставившись мне в глаза.
      Это, ребятки, бунт. Корабельная крыса по кличке Франси затеяла переворот. И не на каком-нибудь теплоходишке имени Мухачевского, а на веселой пиратской шхуне, коей управляет батя Рюмаш. Затея столь же безумная, сколь и сама бунтовщица.
      Следует резкий захват, и Франси оказывается у меня на коленях в позиции – «пузом кверху», после чего моя правая фиксирует ее носопырку аж до самого посинения. Сказать, что она пищит, значит, ничего не сказать. То был визг полузарезанного поросенка, переходящий в предсмертное хрюканье. В завершение, убрав свою ручку с флюгера, я наклоняюсь над жертвой и шепчу ей змеиным шепотом:
      – Это мое последнее предупреждение. Еще одно слово, и я его оторву. Оторву с хрустом и без всякой анестезии. Так что веди себя чинно, дыши через раз и называй меня только «Гуру».
      Затем, таким же коротким движением я возвращаю Франсенка на место в совершенно погашенном состоянии, ибо прищемление флюгера сработало безотказно.
      Но интересно другое – в тот самый момент, когда девочка затрепыхалась у меня на коленях, я почувствовал… Ну, понятно, что я почувствовал… Да еще долго не мог успокоиться. Странно! – все мои помыслы о сероглазой, а меня уже четко начинает тянуть на Франси. Что это? Врожденное скотство, или душа моя столь всеядна, что я готов объять необъятное, даже в ущерб себе? Вот видите, какая путаница в этих делах. А еще говорят: «Не шали!». А я бы сказал иначе: «Насильно хил не будешь!».
      Как только Франси возвращается в исходную позицию, сероглазая поднимается:
      – Все! С меня хватит, я ухожу! Ты, если хочешь, можешь остаться…
      Но уйти я ей не даю. Впрочем, она и сама не сильно стремится к этому, а в сущности, и не стремится. Пока это только эмоции, не подкрепленные чем-то большим.
      Мягким, но твердым движением я усаживаю Елену на место, навесив что-то приятное и позволяющее ей остаться.
      (Потом, часто вспоминая тот вечер, я удивлялся тому, что Елена так долго терпела. Ведь было достаточно много моментов, когда ей стоило встать и уйти. В конечном счете, она так и сделала, но это случилось тогда, когда оставаться далее было уже невозможно. Ну никак! невозможно. А дотоле она терпела. Какая-то сила ее удерживала, и, конечно, не мои слова. Стало быть, уже тогда… А, собственно, когда еще?! Разве что – никогда… Вот только этим я и могу объяснить ее потрясающее долготерпение).
      – Себа! – начинаю по новой, «погасив» на время Елену. – Прекрати истерику. Ты давно уже оталантился. Минут двадцать тому назад. А теперь посмотри мне в глаза.
      Себа, как Ванька-Встанька, валится с левого бока на правый, потом снова на левый, и, наконец, замирает по центру, приклеившись спиной к дивану. Обретя это шаткое равновесие, он пытается посмотреть мне в глаза. Но ему это не дается, он все никак не может прицелиться.
      – Скажи, дорогуша, что ты видишь во взгляде Гуру?
      – Все… – отвечает он, шмыгая носом.
      – Это, конечно, так, но кроме всего, там еще и мое уважение. К тебе, дружище, за то, что ты сделаешь завтра. За то, что станешь единственным, после чего мы с тобой…
      – Помчимся вперед, все разметая на своем пути?
      – Нет, Себоша, «Камаз» отменяется, и разметать мы ничего не будем, ибо обложены со всех сторон. За дверью советская власть. За окном советская власть. Везде и повсюду эта паскудная власть. Короче, мы в полной блокаде.
      – Что же нам делать, Гуру?
      – Уйти на дно! На дне, в смысле, в подполье, мы образуем с тобой комитет и назовем его «Возвращение».
      – Почему «Возвращение»?
      – Потому что начнем возвращать все, что когда-то утратили… Горы, равнины, моря, города и годы, небеса и храмы, и, конечно, тот самый снег, на котором сидели нищенки из понедельника, из «Чистого понедельника», и того, кто плакал, упав на колени, когда она ушла в монастырь... Мы вернем этот снег, дружище, и, значит, вернем все!
      – Это прекрасно, Гуру!
      – Это более, чем прекрасно, ведь ты будешь моим заместителем. Франси – почтовым голубем, то бишь, курьером. Верлешу назначим радистом, здесь тоже нужно работать пальчиками, и у него это явно получится. Александрушку – резидентом, тем паче, что хата его, а Елену – моей секретаршей, ибо она должна быть все время рядом со мной. Я буду говорить, а она будет ловить мои умные мысли и записывать их на листочках для грядущего человечества.
      – А что буду делать я?
      – А ты, Себа, будешь сидеть.
      – На чем?
      – Не на чем, а где. Ты будушь сидеть в тюрьме.
      – Гуру, я должен признаться.
      – Давай.
      – Тюрьма – это не для меня.
      – Ошибаешься, кореш! Она как раз для тебя и ты это, конечно, чувствуешь. Правда, не сознаешь.
      – Я должен сказать тебе честно.
      – Скажи.
      – Не чувствую!
      – Это ужасно, Себа. Из этого следует, что ты просто не уловил самую главную косточку. Так вот, старина, ты будешь не просто сидеть, а кое-что еще и делать.
      – Делать?
      – Да и причем круглосуточно. Ты будешь мучиться.
      – Как?!
      – Элементарно. Сидеть и мучиться, мучиться и сидеть. И более ничего. Прямо-таки, как Христос. Вот видишь, какие простые у тебя обязанности.
      – А ты тоже будешь сидеть?
      – Нет, дорогуша, к моему сожалению, меня там не будет.
      – Почему, Гуру?
      – Потому, старичок, что я должен диктовать свои мысли Елене, дабы наши потомки не оказались потом обделенными. А в тюрьме не получится. Елену туда не впустят, а если и впустят, то посадят в другую камеру. Усек?
      – А нельзя мне мучиться здесь?
      – Ни в коем случае. Какое же здесь мучение?! А потом, кто-то из нас обязательно должен сидеть, иначе, сплошная лажа. Не комитет, а – курятник, не подполье, а – детский сад. Так что, как ни крути, а сидеть тебе все же придется. И при этом мучиться. Со временем ты станешь самым великим мучеником. Потом ты умрешь, а следом за тобой исдохнет советская власть и наступит иное времечко. И тогда, дружище, вот именно тогда, и ни минутой раньше, наши благодарные подкидыши, пардон, последыши, станут приходить к тебе на могилу, плакать и говорить: «Здесь покоится Себа! Великий и нежный Себа! Он страдал, потому что жил, и жил, потому что страдал. Себа Великомученик!» Кстати, именно так мы и напишем на твоем обелиске. Я сам прослежу за его оформлением и подберу подходящий шрифт. А теперь скажи мне, когда ты родился?
      – В 36-м, – следует после паузы.
      – Вот и прекрасно! А умрешь ты в 85-м.
      – Почему так быстро? – удивляется Себа расстроенным голосом.
      – Так надо, дружок.
      – Но почему?
      – Вообще-то, нельзя быть таким любознательным, но поскольку я чуткий, то открою тебе причину. Все дело в том, Себастьянчик, что истинные мученики должны умирать вовремя. Малейшая задержка, даже на какой-нибудь несчастный день, может сорвать постановку. А два года – это в самый раз.
      – Слишком много для Себы! – замечает ожившая Франси. – Его надо умертвить сегодня. Прямо сейчас!
      – Ах ты, гадина! – взвивается будущий мученик, пытаясь до нее дотянуться.
      Я предлагаю Франси заткнуться, она соглашается и я продолжаю:
      – Теперь ты согласен, что два года – это предел?
      – Теперь все ясно.
      – Отлично! Тогда закрой глаза и представь.
      – Что?
      – Свой памятник, старче. Тот самый, что станет новейшей Меккой для будущих мусульман. В смысле, твоих потомков.
      Закурив сигаретку, я слегка отъезжаю на стуле и окидываю взглядом публичку. Елена стоит, прислонившись к стене, справа от нашего столика. С ней явно что-то творится, но меня это не колышет. Я сам пребываю в каком-то запутанном состоянии и не желаю из него выходить. По большому счету, я уже вообще ничего не желаю. А все оттого, что последнюю рюмку я растянул аж на полчаса, что совершенно недопустимо. В результате ломается ритм, и наступает угрюмая ясность. И она наступила, что очевидно по окружающим. Уже заметно оживился Мурзик, уже более резво шебуршит Верлен, ну и Франси слегка просветлилась, что я чувствую по той аккуратности, с какой ее правая ножка причаливает к моей. И только композо, это пыльное чудо природы, все никак не может «вернуться». Такого слабого черепочка я никогда не встречал дотоле. Ведь все, что я ему навешивал, и все, что он мне возвращал, было на самом деле, и я ничего не придумал. Возможно, слова были малость другие, но это уже детали.
      Наступившую паузу нарушает безумный Себа, открывшийся новым перлом:
      – Это чудесно!
      – Что? – интересуюсь я, не сразу врубившись в схему.
      – Я представил свой памятник, Гуру. Он великолепен!
      – Естественно… Но до этого еще далеко. Сначала нужно попасть в тюрьму.
      – Я сдамся завтра же!
      – Только не утром.
      – Почему?
      – Утром ты должен покинуть Союз, после чего и пойдешь в тюрьму, ибо садиться следует чистым.
      – А куда мне надо идти?
      – В ЦБТ. Все прочее нам не подходит. Не наш уровень.
      – А где этот БЦТ?
      – Не БЦТ, а ЦБТ. Центральная Бутырская тюрьма, в народе просто Бутырка. Она где-то в районе Новослободской, и завтра с утра я дам тебе точный адрес. Ты придешь и скажешь… А ты знаешь, что надо сказать?
      – Я скажу им, здравствуйте!
      – А дальше?
      – Возьмите, я пришел!
      – Не годится. Добровольцев они не любят. Ты должен первому же охраннику, открывшему тебе ворота, звездануть кирпичом в лоб. Вот тогда тебя точно примут. А насчет кирпича не думай, я его тебе презентую.

      «Камень на камень,
      Кирпич на кирпич,
      Умер наш Ленин
      Владимир Ильич!»

      Этот куплетик выдает Верлен, да чуть ли не по слогам. И я его сразу запомнил, так он мне лег на сердце.
      – Быстрей бы! – пыхтит Себа, не реагируя на Верлешу.
      – Что именно?
      – Быстрей бы настало утро. Я больше не могу терпеть.
      – Мне нравится твой настрой. У нашего комитета определенно есть будущее, и за это надобно выпить!
      – За что пьем? – любопытствует Франси, совсем уже плотно прижимаясь ко мне. Чтобы не остаться в долгу, я, выбрав момент, когда сероглазая смотрит в сторону, шлепаю Франси по попке и про себя отмечаю, что она у нее в порядке.
      – Мы пьем, господа, ребятки, и прочие млекопитающие, за комитет «Возвращение» и прообраз светлого будущего. Впрочем, я поспешил, за это мы выпьем после. А сейчас…
      – Что значит «после»? – встревает сероглазая, уставившись на меня, как Понтий Пилат на подсудимого номер один, проходящего, как Иисус.
      – Пардон, Елена, меня занесло. После ничего не будет. После мы исчезаем, и, значит, «Возвращение» отменяется. А пьем мы за камеру в ЦБТ. Ту самую камеру, где Себа будет сидеть! Поехали…
      И мы поехали, за исключением сероглазой, которая слегка прикасается к своей стекляшке и возвращает ее на место.
      – Нет, так не пойдет, дружочек, – заявляю я очень решительно. – Или пьешь до конца, или наш пакт отменяется.
      Елена порывисто хватает рюмку и с видимым отвращением выпивает ее до дна. При этом маленькими глоточками, что характеризует ее с самой чудесной стороны. Это надо же – какой-то жалкий стопарик растянуть аж на целых двадцать секунд. Кто еще так сумеет?!
      Одолев спиртное, она обращает свой взор ко мне, а я совершенно спокойно берусь за бутылку и по новой наполняю емкости. И пока все это длится, она глядит на меня ошарашенным взглядом, прямо остолбенев.
      – А вот теперь, ребятки, мы выпьем за «Возвращение»! – объявляю торжественно, не замечая ее состояния.
      – Ка-а-а-к?! – вот приблизительно так выходит Елена из транса, и ее чудесное «Ка-а-а-к?!» воистину неподражаемо. Я готов страдать с утра и до вечера, лишь бы выслушивать нечто подобное.
      – Элементарно, Ленчик! Как и все остальное на свете! – отвечаю я подлым голосом и загоняю в себя стопарик.
      Замечу, что «Ленчиком» я окрестил ее в первый и последний раз, ибо после того злополучного вечера никогда не называл ее так. И Леной – тоже, потому что Леной она не была. Ну, вы понимаете, что я хочу сказать.
      – Да как! ты можешь! – продолжает она, хорошея от злости, переходящей в еще более чудесное бешенство.
      – Как! Как! Как! Что за жанр, Елена. Ты задолбала меня этим словом. Это даже не слово, а знак. Опознавательный знак одураченных девочек, и этим не стоит бравировать.
      – Ты лгун!
      – Возможно и так, но это не столь существенно. А потом, на что ты, собственно, злишься?! О чем не можешь забыть?! Об этой дурацкой ванной?! Смешно, Елена, смешно! Я делаю это чуть ли не каждый день и даже намедни, когда зажигал в Хреново, пардон, в Перово, кому-то все это уже начирикивал и тоже в ванной. Правда, та была поумнее, и очень быстро все позабыла, в отличие от тебя – этакой незабудки, сделанной в Симферополе. Но ты не расстраивайся, это ведь не со зла. Просто бобби у меня такое. Ну в смысле, хобби. И такая предрасположенность к разным укромным местам, где хорошие девочки стремительно оглупевают и превращаются в ничемушек…
      – Заткнись!
      – Ты напрасно злишься, я всего лишь приобщал тебя к высшим истинам, а заодно и к тому, что никакие на свете пакты не имеют силы, если нет протокола, или хотя бы свидетеля. У тебя есть протокол? У тебя есть свидетели? Свидетели, где вы?! Ку-ку! Святая русская простота, идущая еще с той поры, когда Петруша Первый окунул вас в Европу, в надежде, что головой. Ну, а вышло совсем иначе…
      – Заткнись! – повторяет сероглазая, которой явно хочется меня ударить, да чем-нибудь основательным.
      – Не получится, хотя мне и нравится это «Заткнись!», есть в нем что-то семейное. Правда, аллилуйю над нами еще не пели, так что не стоит опережать то, чего никогда не будет, потому что быть не может вообще…
      – Значит, ты все-таки будешь и дальше пить?! – вопрошает она, подозрительно успокоившись. Стало быть, что-то замыслила.
      – Вот теперь ты, наконец, врубилась, за что и следует причаститься и, разумеется, в последний раз. Железно!
      – Хорошо! – это звучит обещающе.
      – Чудесно! – возвращаю таким же голосом.
      – Прекрасно! – завершает Елена и, забрав бутылку у нас из-под носа, уносит ее на кухню, где уже в следующий миг что-то начинает булькать, и мы понимаем, что полсклянки армянской жидкости навсегда уплывают в раковину.
      – Вот так, Себастьяныч! Теперь ты знаешь, что такое женщины. Они никогда не уходят просто. Уходя, они забирают с собой то самое, без чего нам не обойтись. Такие они паскуды!
      – Это просто свинство! – возмущается Франсуаза.
      – Стерва! – чеканит Мурзик.
      – Это конец! – трагически восклицает Себа.
      – Почти, – добавляю я. – Кончилось топливо и Шереметьево-2 закрыто. Но я Гуру, братцы! А у Гуру всегда есть резервный темп и запасная полоса с самолетиком, наполненным лучшим топливом. Оттуда он и взлетает, когда совсем уже рядом начинают гудеть сирены, полицейские, в смысле, и все думают, что ему конец. И, как всегда, ошибаются, в чем вы сейчас убедитесь.
      С этими словами я двигаю в спальню Мурзика, откуда возвращаюсь с двумя бутылками древнейшего эликсира. Меня встречают овациями и громким хрюканьем. Это Себа таким безупречным способом выражает свое одобрение.
      – Малыш! – обращаюсь я к Франси, захлопывая дверь гостиной. – Я должен признаться, что последние пять минут меня одолевает предчувствие.
      – Какое, Гуру? – влезает Себа.
      – Расслабься, муза! Это к тебе ни с какого краю. Сиё касается одной Франсуазы и только ее одной. Так вот, господа куртизаны, я объявляю о скором окончании вековых и о торжественном запуске в эксплуатацию звезды по имени Франси. Предположительно, теплой, упругой и негасимой.
      – Дай я тебя поцелую! – визжит Франсуаза и бросается мне на шею. При этом слегка промазывает.
      – Постой, негасимая, еще не время. Это начнется тогда, когда они окончательно завершатся, что случится не раньше, чем мы избавимся от сероглазой. Вы ведь даже не представляете, что это за объект!
      – Свинья! – рубит Франси.
      – Стерва! – повторяет Мурзик.
      – Фурия! – подключается к нам Верлен.
      – Ненавижжжу! – жужжит Себа.
      – Мимо, ребятки, мимо, ибо сути вы не улавливаете. Она змея!!! Она сероглазый змееныш, пытающийся заползти мне в душу.
      – Не пускай ее, Гуру! – волнуется Себастьян.
      – Не бойся, старче, у нее это не получится. Я ведь не просто Гуру. Я – Гуру Змеелов! Одним коротким движением я поймаю эту змею и отправлю ее в мешок. В знаменитый мешок Змеелова. А потом я с ней сделаю нечто.
      – Что ты собираешься с ней делать? – настораживается Франсуаза.
      – Я пошлю ее в Таджикистан. В ЦЗЛ. То бишь, в Центральную змеедоильную лабораторию. Там каждое утро с ее очей будут отцеживать серый яд, которым станут лечить сумасшедших таджиков. Это будет мой лучший подарок таджикскому народу, причем лучшим его представителям.
      – Гуру! – включается Себа. – А где твой мешок?
      – А тебе-то зачем он?
      – Мы должны это сделать немедленно. Надо пойти на кухню и поймать этого серого змееныша.
      – Во-первых, не серого, а сероглазого, а потом всему свое время, так что, спешить не стоит.
      – Но как же ты не понимаешь, что таджики не могут так долго ждать!
      – Откинься, Себа! Таджикам ни хрена не обломится, ибо мы сделаем малость иначе. Мы подарим змееныша Краснопресненскому зоопарку, где для нее соорудят персональный террариум. А на вывеске будет начертано: «Елена-гремучая – степная разновидность симферопольской кобры из породы громкошипящих. Опасна при задержании». А дальше – дата. Скажи, Сашок, когда родилась кузина?
      – В 57-м.
      – Отлично. А умрет она в 85-м. Как и ты, Себа. Вы исдохнете в один день. Ты – в тюрьме, а она – в зоопарке. Так я решил, и, значит, так оно будет!
      – А когда умру я? – интересуется Франси.
      – Не так скоро, бэби, у тебя ж вековой цикл. А потом, зачем тебе умирать? Ты будешь ходить в зоопарк, смотреть как в террариуме шипит Елена и тихо радоваться…
      – Я тоже хочу в зоопарк! – неожиданно заявляет Себа.
      – Тебе нельзя, старина.
      – Почему?
      – Потому что в это время ты будешь делать другое.
      – И что?
      – Мучиться! В Бутырской камере. Или ты, может забыл, что завтра тебе в тюрьму, а, может, уже передумал. Тогда так и скажи, и не надо вилять хвостом. Скажи прямо: «Гуру, я передумал. Я не желаю мучиться!».
      – Нет!!! Я просто забыл…
      – Тогда извинись. Извинись немедленно! Иначе, я сильно обижусь.
      – Прости, Гуру!
      – Лады, Себыч, прощаю. Ну а теперь я иду на кухню и выманиваю оттуда змееныша. Его надо сначала расслабить, иначе он нам не дастся. Ну, я пошел…