Елена стоит у окна и смотрит на улицу. А улица смотрит вдаль. А даль смотрит на Гуру. Ну, а на что ей еще смотреть?
      Когда я вхожу, она медленно поворачивается. Глаза у нее красные, но она не плачет.
      «Почему она еще не ушла?» – думаю, подходя к ней вплотную и начиная вкрадчивым голосом:
      – Елена… Ты не должна обижаться. На меня нельзя обижаться – это великий грех.
      – Как ты сказал?!
      – Я сказал, это великий грех.
      – Браво!!! Ты действительно великолепен!
      – Вот только не надо иронизировать по такому печальному поводу.
      – Да что ты, Рюма!
      – Гуру, Елена, Гуру!
      – Ты – Рюма. Ты – просто алкаш, который и пяти минут не может прожить без рюмки. Я впервые встречаю такого законченного алкоголика.
      – Да-а-а?
      – Что «да-а-а»? – передразнивает меня Елена, явно входя в раж, и это мне только на руку. Так я ее быстрее раскочегарю по новой. Главное, чтобы она не молчала. И не скучала. И не пыталась уйти. И не ушла.
      – Фантастика! Меня! назвать алкоголиком. Надо же, такое придумать!
      – Ясно! Значит, это не ты, а я весь вечер хлебала гнусное пойло и спаивала всех остальных.
      – Это – не пойло, Елена. Это – чудесный армянский коньяк. Это – самый…
      – Разумеется! – перебивает меня сероглазая. – Раз армянский, значит, самый лучший. Самый прекрасный, самый божественный, самый древний, самый великий, самый, самый…
      – Бесспорно, но это другая тема. И, вообще, перестань огрызаться и дай мне сосредоточиться.
      – Это уже что-то новое. Вам, оказывается, надо сосредоточиться. А я думала, что у тебя это получается само собой.
      – Что именно?
      – Выстраивать абракадабры, нести небылицы, хамить, оскорблять, унижать и делать прочие гадости. И восторгаться самим собой. Было бы чем восторгаться, мальчик!
      Мне не нравится этот «мальчик», но я себя сдерживаю, ибо срываться никак нельзя.
      – Это не так, Елена! – вздыхаю подчеркнуто уставшим голосом. – Я тоже человек и мне тоже нужна передышка.
      – Ты не человек! Ты монстр!
      – Не надо, маленький, – начинаю еще более тихо, но она меня останавливает, чуть ли не в истерике запретив называть ее так.
      – Хорошо, не буду, но все же ты не права. Я не только чуткий и добрый, но еще и немного растерянный. По крайней мере, сейчас. И мне нужно время, чтобы найти слова…
      – И навесить мне новую лапшу. Не выйдет, Рюмочка. Ничего у тебя больше не выйдет. Все, дорогуша, проехали!
      Приблизительно так забивают гвозди, каким голосом она отчеканила: «Все, дорогуша, проехали!» Но это ей только кажется, мы даже еще не подъехали.
      – Какая лапша, Елена! Она здесь совсем ни при чем. И вермишель ни при чем. И все остальные мучные изделия, включая спагетти, к которым я лично…
      – Одну минуту! Хотя бы одну минуту ты можешь говорить серьезно?!
      – Ладушки, давай серьезно. Вот ты сказала, что я алкаш. Но это не так. Это полная чушь. Я пью так редко, что даже стыдно в этом признаться. Но если уж пью, то много. И не потому, что мне это нравится, я просто хочу хотя бы однажды отключить свое проклятое сознание. Однако, не получается. У других получается, у меня нет, и это мое проклятье. С этим я пришел...
      – С этим ты и уйдешь!
      – Верно, но суть не в этом. Я просто хочу объяснить, почему на меня нельзя обижаться и почему это великий грех.
      – Это не великий грех!
      – А какой же?
      – Величайший! Ведь тебя можно только слушать! Молча сидеть и слушать, как ты издеваешься над окружающими… Посмотри, до чего ты довел этого пятидесятилетнего идиота?!
      – Какого, конкретно?
      – Этого несчастного Себастьяна! Нормального человека ты превратил в кретина.
      – А разве он – Себастьян? Он, помнится, – Григорий Михайлович.
      – Не надо! Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.
      – Остановись, Елена! Так нельзя. Это не я, это папа и мама сотворили его таким. А я просто чуток его обстругал, дабы придать ему нужную форму. Ну как папа Карло синьора Буратино…
      – Прекрати! Перестань юродствовать.
      – Хорошо, что дальше? В чем я еще виновен?
      – А как ты себя вел с этой маленькой шлюхой?!
      – О ком ты, женщина?
      – О твоей Франсуазе!
      – Она не моя, а Сашина. Это его подружка.
      – Так это, значит, Саша ее откопал?!
      – Так и есть, они вместе учатся.
      – Ясно! Он и с Маришей учится. А я вот все думала, где же мой братец учится. Теперь знаю. В борделе!
      (Вот так, ребятки! Уж никак не думал, что этот мудила Мурзик так раззвездится о своей Марише, да еще и меня засветит. Скотина!).
      – Насчет Маришы не спорю, однако, плохого здесь нет ничего. Просто Саше пора уже было очнуться, и я ему в этом слегка подсобил. Ну а Мариша очень приличная девочка, можно сказать, кристальная. Такие нынче не водятся.
      – Кристальнее не бывает. Разве, что твоя Франси.
      – Оставь эту куклу в покое! Она не моя, а Сашина, и я к ней ни с какого края.
      – Конечно! Ты с ней только ножками терся!
      – Не терся, – отвечаю я, резко повеселев.
      – И не говорил ей пошлостей?
      – Ни одной!
      – И не заглядывал в глаза? – Сероглазая начинает проигрывать, допуская явные промахи.
      – Ни разу!
      – Как можно так нагло врать?!
      – Это не ложь. Это иная оценка ситуации. Но ты рассказывай, рассказывай, мне жутко интересно. Весь вечер меня все терроризировали, а под конец выясняется, что это я, оказывается, всех достал. Браво, Елена, браво! Я отдаю тебе свой лавровый венок, поднесенный мне в городе Начихальске, где я выиграл первый приз на конкурсе непосредственностей. Мне вручал его лично господин Бессердечный. Теперь он твой, ибо я перед тобой ничто!
      – Я устала от твоих модуляций. С тобой просто невозможно находиться рядом.
      – Зато со мной легко умирать. Какой-нибудь месяц общения с моим типично античным профилем, как человек объявляет «Sorry!», и покидает земную обитель. Ему уже легче уйти, чем остаться.
      – От твоего «Sorry!» меня тошнит.
      – Значит, укачивает.
      – Не укачивает, а тошнит.
      – Тогда будем считать, что мне это померещилось, как и ванная твоего кузена.
      – Какая же ты все-таки сволочь!
      – Расскажи. Я весь в нетерпении. Я давно подозревал об этом, вот только не знал, какая. Сволочь, в смысле.
      Елена смотрит на меня таким взглядом, что я его тут же отправляю в любимый музейчик. Там ему самое место.
      – Хорошо, дружочек, я снова тебе уступаю, а заодно приношу извинения за моральный ущерб, нанесенный в известном месте.
      – Заткнись!
      – Ладно, проехали. А теперь доведи до конца свое обвинительное заключение. Мне страшно интересно, что же еще я сделал не так.
      – Все, абсолютно все!
      – И как это мне удалось?
      – А вот это действительно любопытно. Это надо уметь – начать со сплошных издевательств, а кончить кровавой повестью. И какое у тебя было при этом лицо! Какие глаза, голос! Ты нас чуть до слез не довел своим Араратом, но все это был спектакль, ибо в тебе нет ничего святого. И ничего глубокого, кстати, одна только видимость…
      – И ненавидимость.
      – Заткнись!
      – Хорошо, но это в последний раз. Так часто я еще никому не уступал.
      – А твоя поломанная рюмка – пошлый цирк.
      – То был не цирк, Елена. То был способ затащить тебя в ванную и погладить твои золотисто-пушистые волосы и…
      – Заткнись! – Она прямо-таки сатанеет, едва я приближаюсь к ванной.
      – Не получится. Третий раз был последним, так что я все-таки завершу... Значит, погладить твои золотисто-пушистые волосы и подарить тебе небо для сумасшедших.
      – Небо для сумасшедших! – повторяет Елена голосом, полным сарказма. – Как красиво звучит и ничего более.
      – Остановись, женщина! Это святое. Это запредел.
      – Ха-ха! Сейчас я умру!
      – Не надо! Это будет большая потеря для Себы и всех остальных членов… Союза творящих музыку.
      – Прекрати говорить мне гадости! – она опять начинает звереть, и как следствие, хорошеет.
      – Только после тебя. Ты первая наехала на мой запредел. Пардон, наш. И осквернила самое-самое…
      – Твоего самого-самого хватило на пять минут. Ровно пять минут ты был относительно нормальным человеком.
      – А почему относительно?
      – Ты даже там ухитрился сказать мне гадость!
      Я прямо-таки обомлел. И как ни старался, но так и не смог припомнить, что я такого сказал ей в ванной. Да и не могло этого быть, ребятки, вероятно, ей показалось. А может, я действительно подзабыл. Но если так, то это уже… Впрочем, ничего ужасного.
      – Ну и в чем же была моя гадость? – спрашиваю с любопытством.
      – Я не хочу об этом говорить.
      – Отчего же?
      – Не хочу, и все!
      – Значит, ты кончила?
      – Кончила.
      – Точно?
      – Точно!
      – Чудесно, однако, странно, в том смысле, что слишком быстро.
      – Свинья!
      – Спасибо! Теперь я знаю, какая я сволочь. Та самая, что свинья. Или та самая свинья, что сволочь. Мне без разницы, пусть будет так, как тебе милее.
      – А знаешь, Рюма, тебя ведь точно когда-нибудь убьют.
      – Ерунда! Меня убивали во все времена, но, как видишь, безрезультатно. Еще одно мое хобби – быть убиваемым, но не убитым. Вот и Рэмбоша готов был меня замочить. И что?! Где он теперь обретается – этот несчастный пиит?
      – С Рэмбошей тебе повезло.
      – В чем?
      – В том, что на его месте не оказался другой, более смелый и сильный.
      – И что бы сиё изменило?
      – Он бы тебя быстро поставил на место. Впрочем, я ошибаюсь, с сильным бы ты не связался.
      – Да неужели?!
      – Именно.
      – И ты, конечно, в этом уверена?
      – Абсолютно!
      – Тогда пошли.
      – Куда?
      – На улицу. Ты покажешь мне самого сильного и полюбуешься, что я с ним сделаю.
      – Смешно, Рюма!
      – Отчего же?
      – Ты прекрасно знаешь, что я никуда не пойду. Это снова блеф и очень дешевый.
      – И в этом ты тоже уверена?
      – На все сто?
      – Ну тогда смотри. Вот это кухонная дверь. Кстати, твоего кузена. Пока она вполне терпимая, но это пока. А теперь представим, что это черепочек какого-то крепкого мальчика. Сравнение вполне допустимое, я даже думаю, что эта славная деревяшка малость покрепче человеческой головешки. И вот этой правой ручонкой, изувеченной до предела и лично тобой перевязанной, я пробиваю ее насквозь. Я превращаю ее в ничто одним коротким и точным ударом. А ты смотри и любуйся, любуйся и делай выводы…
      (Пробивание кухонных дверей – одно из моих самых любимых занятий. Я это делал множество раз, причем в самых разных домах. Вот рюмок, к примеру, никогда не ломал, не считая того сабантуйчика, это не мой жанр. А загонять свой кулак в кухонные двери московских квартир, в эти жалкие фанерные блоки, набитые всякой дрянью, мне доставляет громадное удовольствие. Мне, вообще, нравится что-либо пробивать – это идет со времен приобщения к карате, когда оно только еще начиналось. В ЭСЭСРА, разумеется. Сему искусству я посвятил аж целых одиннадцать месяцев, и пока большинство наших мальчиков отрабатывали невозможное, например, двойные удары с блоком (на что нужно лет пять, не меньше), я, не мудрствуя лукаво, избрал небольшой наборчик простейших, но весьма эффективных приемов. Я оттачивал их до одури, пока не довел до полной кондиции. И набивки на моих кулачках смотрелись совсем не хило, ибо стен, по которым я лихо отстукивал, было побольше, чем грез на заре коммунизма. Добавим к этому еще и самбо, которому в более раннем возрасте я отдал почти два года, и станет ясно, насколько в то времечко я чувствовал себя уверенно… Ну, а кухонными дверями я просто болен. Тем паче, что при этом действе усилий минимум, а эффект потрясающий. Правда, для дилетантов. Какой-нибудь профи рукопашного боя рассмеялся бы мне в лицо при виде таких упражнений. Но то профи, к коим Елена не относилась, как и все остальные фемины, на чьих глазах я творил это безумное действо… Помню, однажды в Вильнюсе, я до того разошелся, что блуждал по огромному дому и пробивал все двери подряд. А следом за мной волочилась одна литовка и все заклинала меня остановиться, что я и сделал, как только двери закончились, после чего мы с ней начали трахаться. Но литовки – это литовки. Это особая порода женщин, и есть в них что-то бухгалтерское. И потому поутру, когда рассеялся некий флёр, мне совершенно спокойно предъявили счет за все искореженные деревяшки, и я его оплатил. А потом мы с ней снова трахались. А потом я уехал. А потом наступил февраль. А следом, кажется, март. А, может быть, что-то другое. Я уже и не помню… И последнее – в пробивании разного рода предметов очень важен момент подачи: где, когда и с кем. Иначе получится свинство, без всякой доли романтики. А это недопустимо).
      Отступив от Елены на пару шагов, я стремительно разворачиваюсь в сторону дверцы и на огромной скорости вгоняю в нее кулак. И, конечно же, пробиваю, с волнующим сердце хрустом. Тут же следует серия жестких прямых, но не на пробивку, а по касательной, дабы сорвать ее с верхней петельки. И когда это происходит, моя правая ножка торпедой летит в деревяшку, отрывая ее окончательно.
      На грохот прискакивают ребятишки. Первым является Мурзик, а следом чапает Франси.
      – Назад, суки! – торможу я их резким голосом.
      «Суки» замирают на месте, я еще раз кричу «Назад!», и они отползают. Затем разворачиваюсь к сероглазой, явно потрясенной случившимся. Слишком стремительно все это произошло, и она впервые узрела меня в новом качестве. Не человек, а взрывная волна, ну, просто какой-то ужас. Женщинам это полезно, оно их остепеняет.
      Не теряя темпа, я хватаю Елену за руку:
      – А теперь пошли. Прямо на улицу. Там будет поинтереснее.
      – Я никуда не пойду! – пищит сероглазая, пытаясь освободиться.
      – Тогда я пойду один!
      Я отпускаю Елену и направляюсь к выходу. И здесь наступает самый критический момент за все время моей постановки. Не останови меня тогда Елена, мне, безусловно, пришлось бы туго. Я был бы вынужден выйти и, разумеется, не вернуться. И в результате потерпел бы фиаско, пусть и не окончательное, но с очень большими последствиями. Однако, этого не случается, на что я, собственно, и рассчитывал. Не дав мне дойти до дверей, сероглазая меня опережает (при некотором моем содействии) и становится перед выходом. В этакой позе Сэлинджера, который, как известно, любил спасать плохих ребятишек от путешествий по разным пропастям.
      – Ты никуда не пойдешь! – заявляет она решительно каким-то очень знакомым голосом. Прямо, как Пенелопа, то бишь, моя половина, теперь уже очень бывшая. Такой голос случается только у жен с непозволительно длинным стажем.
      – Ты, пожалуй, права, – соглашаюсь я после паузы. После очень насыщенной паузы. – Мне там абсолютно нечего делать, ибо никто не должен страдать из-за того, что ты меня не понимаешь. Так что прости меня за эту сцену. За этот дешевый спектакль. Но это совсем! не мое. Просто так ты меня достала своим непониманием самого главного и удивительной несговорчивостью. А потом, не стоило тебе говорить, что я трогаю только слабых. Это не так, малыш. Я наезжаю на всех подряд (лажа) и только тогда, когда есть на то настроение…
      При этом я потихоньку отвожу ее от порога, перемещаясь в сторону кухни. Но кухня мне не нужна. Мне нужна только ванная, находящаяся на пути, куда надо любой ценой затащить сероглазую, где все очень быстро встанет на свои места. Около ванной я притормаживаю:
      – Но суть не в этом. Я хочу сказать о другом. Это то, что я никогда! никому не говорил. У меня было много женщин, но сказать это как-то не получалось. Было просто физически невыносимо произнести эти несколько слов, что даются другим с такой удивительной легкостью… А вот теперь скажу… Я люблю тебя, маленький! Я люблю тебя так, как любят последнюю в жизни женщину, точно зная, что она – последняя. И никому тебя не отдам… Я не думал, что и со мною может такое случиться, а просто жил по инерции, как обломок пиратской шхуны, странствующий по волнам. Что ты знаешь о жизни моей, даже мне самому непонятной, настолько в ней все перекошено! А все потому, что их вечно двое – спокойный и мудрый Гуру и совершенно невыносимый Эр. А я, в сущности, только арена, на которой они сражаются с ужасающим остервенением. Каждой своей частицей я заклинаю Гуру его одолеть, но у него этого не получается, и всегда побеждает Эр, ибо Гуру не может выиграть Здесь, где за спиной у последнего целая армия – ослепленное человечество. Вот потому в одиночку ему никогда не справиться… Помоги мне, Елена, и мы одолеем этого монстра, который с таким упоением величает себя Рюмашевским. Ты обижалась, что я не хочу уходить, что никак не могу оторваться от этого дикого действа, не понимая при этом главного – что я просто старался себя исчерпать до самой последней гадости, не дающей нормально жить. Только Гуру хотел я уйти с тобой, потому и продолжал оставаться там, среди этих крошечных человечков, третируя их до крайности и освобождая себя от Эр. Это был только сброс. Беспредела и хамства, скотства и безысходности. На головы наших чижиков, на весьма подходящее место. И стало быть – Очищение. А что делала ты?! Вместо того, чтобы подсобить, ты следила за каждым моим стопариком, не давая уничтожиться до конца в своем самом ужасном качестве. По существу, ты играла на Эр, сама того не сознавая…
      («Грамотно лепишь, собака!» – думаю в этот момент, отслеживая сероглазую, ее постепенно теплеющие глаза, как верный признак наступившего перелома).
      – …Что тебе этот вечер и какое имеет значение, когда он закончится, если впереди у нас целая жизнь, что бесконечно много для одной любви… Мы вернемся, Елена, в эту ненавистную тебе компашку, и ты дашь мне дойти до конца, до полнейшего опустошения и, значит, до очищения. И только тогда мы им скажем «адью!» и уйдем налегке, не волоча за собой Рюмашевского. Зачем нам такие тяготы, жизнь ведь не Волга, ну и мы с тобой не бурлаки…
      На «бурлаках» она напрягается, правда, чуток, но все же. Это неугомонный Эр, воспользовавшись тем, что мы с ней маленько расслабились, выкинул свой фортель. Но Эр мне сейчас не нужен, и я, тут же отправив его под шконку, продолжаю голосом до бурлаков:
      – Мы уйдем Елена, и ты, конечно, знаешь, куда, ибо я действительно сумасшедший, и ты это тоже знаешь…
      Остановившись на миг, я выдаю ей все ту же считалочку, слегка изменив концовку:

      «Я сумасшедший!
      С неба сошедший!
      На землю пришедший!
      Тебя нашедший!
      И с тобою ушедший
      В небо для сумасшедших!»

      Вместе с последней строкой я очень аккуратно завожу ее в небо для сумасшедших, что, в ванной у Мурзика омерзительно желтого цвета. И сероглазая не упирается, разве что для проформы, ей ведь тоже хочется оказаться там, но при этом немного стыдно, что я вижу по ее глазам. По серым озерам, волнующимся изнутри…
      Так или иначе, но мы оказываемся в нужном месте, и все возвращается на круги своя. Я начинаю по новой ласкать ее чудные волосы… Целовать ее губы, глаза, руки… И в этот момент раздается нечто:
      – Только попробуй мне что-то сказать!
      И это, ребятки, перл. Вершина блаженства! Апофеоз бессмертия! Она разрешает мне делать все, что угодно, но только не говорить. Моих слов она боится уже больше меня самого. Вот что такое техника существования в ее самых роскошных одеждах – во фраке, жабо и галстуке! В смысле, в жабо, под которым галстук. Или наоборот, не суть…
      – Только попробуй мне что-то сказать! – заклинает меня сероглазая и я, разумеется, пробую. Я осыпаюсь словами, пробивающими ее насквозь, ибо это не те слова, что она так сильно боится услышать. Все происходит, как и по первой ходке, но уже на другом, более глубоком уровне. И Елена говорит по-другому. Ее опять заклинило, но теперь уже на слове «Господи!». Она произносит его, как помешанная и как-то по-запредельному. И мне хорошо, удивительно хорошо…
      – Елена… – шепчу я, лаская ее глаза. – Скажи, что так хочет услышать Гуру. Очень старый и очень уставший Гуру. Очень хороший и очень плохой. Гуру-Христос и Гуру-Иуда…
      – Я люблю тебя, Гуру!
      – Я знаю, маленький…
      – О, Господи, как я тебя люблю…
      – С этим ты пришла…
      – С этим я и уйду…
      – А все остальное мимо. Все прочее только мираж… Небесной птицей пришла ты на землю в поисках Гуру, в небе для сумасшедших искал я твои глаза. И не было ничего другого… И нет в этом мире ничего другого… Только земля на двоих и небо для сумасшедших…
      – Гуру, Гуру, Гуру…
      – Елена, Елена, Елена…
      Так два сумасшедших радиста в совершенно пустой вселенной, два последних в мире радиста, сошедших с ума от своей последности, передают друг другу последние позывные, ибо ведают точно, что скоро пойдут на дно…
      А потом наступает предел, а вместе с ним и потребность расслабиться, точнее, переключиться в несколько иной режим. В результате, продолжая ласкать малышку, я начинаю меняться не в самую лучшую сторону. Мне вспоминаются разные шалости, творимые мною в излюбленных ванных комнатах, и я невольно на них зацикливаюсь. Но печальный и мудрый Гуру, еще не исчезнувший до конца, не позволяет мне расшурупиться, и я притормаживаю, понимая, что с Еленой нельзя это делать здесь. Ну никак нельзя. Возможно, уже тогда я готовил себе убежище – маленький чудный храм, на все последующие времена. А сделай я то, на что подбивал меня подлый Рюма, я бы все обесцветил и, стало быть, потерял, потому как нельзя сотворить храм в жалкой ничтожной ванной столь же ничтожного Мурзика. Но и оставаться там далее становится невозможно, уж слишком раскалилось пространство в этой замкнутой комнатушке.
      Ситуацию спасает Себа, которому вдруг захотелось пописать, и он, не мудрствуя лукаво, начинает скрестись в дверь, при этом тихонько поскуливая. Делать нечего, мы впускаем великого мученика и возвращаемся к нашим чижикам. Причем я веду ее так, как солидный папа отводит свою крошку-дочь в дошкольное учреждение, уже наметив при этом серию пакостей, ибо четко понимаю, что по второму выходу из небес сероглазая будет терпеть до предела, и значит, дозволено всё. Ну почти всё.