В гостиной царит уныние – какой-то вялотекущий сюр. Мурзик бормочет в стеночку, Себа пыхтит на карачках, а рядом резвится Франси, пиная его каблучками. Но не как сероглазая, а весело и задиристо.
      Одним движением я сметаю со стола рюмашки, ибо они нам уже не годятся из-за нарастающего цейтнота, и отправляю Франси на кухню за более пристойными емкостями. Коньяка почти не осталось, но у Мурзика отыскивается бутылка «Пшеничной», объемом в три четверти литра. Той самой, что в те времена была лучшей российской жидкостью и что позднее превратили в какой-то мутант. Как, впрочем, и саму Россию…
      Наполнив стаканы и сделав шикарную паузу, я низвергаюсь одним из своих тостов, не поддающихся расшифровке:
      – Богу рогу носорогу христофор колумбу мать!
      За мать мы и пьем, и, едва выпиваем, как ощущаем жестокий удар по шарам, потому как «Пшеничная» после коньяка, как и стакан после рюмки, срабатывает словно молот.
      Затем мой дрейфующий взгляд останавливается на композо, и я объявляю его грузином.
      – Послушай, юноша! Ты весь вечер проторчал в гостях, тогда, как до твоих хоромов рукой подать. Где же твое хваленое гостеприимство. Ведь ты же не просто Себа. Ты Себа-грузин! Так что давай, шевели копытами и веди нас в свою избушку…
      (Хочу пояснить, чтобы грузины на меня не надулись. Я к ним ни слева, ни справа. Просто такая у меня привычка – начиная швыряться словами, я добираюсь до всего на свете, в том числе и до славной Грузии. И, чаще всего, до их письменности, которая, как известно всем и даже самим грузинам (что они тщательно от всех скрывают), сотворена Маштоцом. Для грузин это крайне больная тема, отчего я всегда ее поднимаю, когда они мне попадаются. Но оправдывает меня одно – в своих наездах на человечество я не испытываю никаких комплексов. Ни расовых, ни этнических. Я и на армян наезжаю с не меньшей лихостью, особенно в армянских компаниях, где от меня не ожидают ничего подобного. И в этих случаях они уже не самые-самые, а всего лишь ослиная стая упрямцев, которые в силу своей твердокаменности ухитрились утратить то, что когда-то и впрямь называлось Великой Арменией, простираясь от моря до моря).
      В результате грузинизации Себы, мы оказываемся в его пенатах, правда, без Мурзика, заснувшего на своем диванчике.
      Первым же делом я причаливаю к себастьяновскому холодильнику, но там, конечно, полный бардак, в смысле, сплошная лажа. Никаких натуральных топлив – одна несусветная гадость для недоношенных музыкантов, именуемая джинами, тониками и ликерами. Вот, что значит быть членом Союза и ошиваться по разным буфетам, куда нормальным хлопчикам вход заказан. Но в нашей кондиции годится даже ликер, после которого мне начинает казаться, что через пару мгновений я просто умру и без всякого возвращения. Я даже на ногах остаюсь с невероятным трудом и меня сильно-сильно раскачивает. Вот у Себастьяна полный путёмчик, он и так давно уже ползает и ему, разумеется, легче. И Франси легче – после ликера она тоже ложится на пол и просит, чтоб я ее трахнул, отчего Себанутый опять начинает всхлипывать. Но это все равно, что попросить поросенка взлететь на дерево.
      Где-то в этот момент я объявляю охоту на лис. Такая мне в голову приходит мысль. Себя я назначаю английским лордом, Франси – лисой, а Себу – лордовской гончей, и его хата превращается в лесные угодья на юге Англии.
      – Франси! – начинаю, с трудом подбирая буквы. – Снимай штанишки… Быстро!
      Она с удовольствием сдирает с себя черную ажурную тряпочку, которую я тут же у нее изымаю, и, подойдя к Себастьяну, принимаюсь махать ею прямо у него под носом:
      – Нюхай, старче, вдыхай… Ты должен постичь ее запах, иначе ее не словить…
      И Себа, как завороженный, начинает водить головой вслед за моими движениями. Затем, посчитав, что гончая уже в кондиции, я отшвыриваю штанишки и переключаюсь на Франсуазу:
      – Давай, бэби, переворачивайся и беги, как бегают английские лисы… А он будет тебя ловить… Ну!
      После очередного пинка по заднице, Франси становится раком, а после еще одной порции ускорений начинает передвигаться, напоминая при этом не столько лису, сколько прищученного таракана. Следом за нею ползет и Себа, явно от нее отставая.
      Какое-то время они перемещаются по «угодьям», а я иду рядом и все время что-то советую. В оконцовке Франси и Себа заползают под стол и между ними начинается битва. Франси пищит, композо рычит, но я ничего не вижу и мне это быстро надоедает. Схватив Себастьяна за ногу, показавшуюся из-под стола, я выволакиваю его оттуда, после чего на свет божий является и Франсуаза. Затем мы все выкатываемся на балкон – я на ногах, а Франси с Себой на лапах.
      – Себастьян! – ору ему прямо в ухо. – Теперь ты должен облаять Москву, иначе она обидится!
      Композо начинает лаять, а Франси – повизгивать, составляя ему компанию. К их дуэту присоединяюсь и я, вставив ладошку между губами и оглашая окрестность боевым кличем Вождя Краснокожих – «Уа-уа-уа…» Той самой истошной трелью, от которой все мои тетушки и кузины падали прямо на свой пардон.
      Устав безобразничать, мы с Франси выползаем с балкона и решаем вернуться к Мурзику, ибо лесные угодья на юге Англии нас более не прельщают.
      Перед выходом девочка меня озадачивает:
      – Его нельзя оставлять там! – заявляет она, подразумевая Себу, который так и остается валяться в углу балкончика, окончательно уйдя в осадок.
      – Кого? – не понимаю я, совершенно о нем забыв.
      – Себу! – поясняет Франси. – Он там может замерзнуть.
      – Умница, крошка! – соглашаюсь я сразу, похлопав ее по мордашке. – Как это я забыл?!
      То, что в разгаре август и Себе никак не грозит замерзнуть, нам, естественно, не вспоминается.
      Мы возвращаемся на балкончик, откуда с трудом выволакиваем композо и оставляем в центре гостиной. Уложить его в люлю нам уже не по силам. Как только мы снова уже на пороге, неугомонная Франси еще более меня поражает:
      – Надо его привязать!
      – Кого? – опять не врубаюсь я.
      – Себу! Нужно надеть на него ошейник и к чему-нибудь привязать.
      – А это, зачем?
      – Как ты не понимаешь?! Без ошейника он потеряется.
      – А-а-а! – я опять соглашаюсь, ибо и мне становится ясно, что иначе он потеряется. Интересно, где это мог потеряться очнувшийся утром Себа? Уж не в своей ли квартире?!
      Переворошив композиторский гардероб, мы выискиваем пару ремней и сооружаем из них аркан. Затем возвращаемся в гостиную, чтобы заарканить неподвижного Себастьяна. Петлю надеваем ему на шею, а свободный конец ремня привязываем к ножке кресла и только потом покидаем его хоромы и перемещаемся в хату Мурзика.
      Последний храпит на диване, ну а мы с Франсуазой добредаем до спальни, выпутываемся из одежд, валимся на кровать и… Ничего подобного – мы просто стремительно засыпаем, ибо ни на что другое нас уже не хватает…

      Утром меня будит Мариша. Эта хитрая телка, конечно, не поверила Мурзику и решила его проверить, тем паче, что ключ от его избушки у нее имелся.
      – Как ты здесь оказался? – спрашивает она, едва я открываю глаза.
      – Шлепнулся с потолка.
      – А эта шлёндра? – подразумевается Франси, спящая с открытой задницей.
      – Тоже оттуда.
      – А где Саша? – она, видно, еще не была в гостиной, а, войдя в квартиру, сразу ринулась в спальню.
      – Галлюцинирует на диване.
      – Та-а-к! – начинает она заводиться, и я, окончательно проснувшись, сразу понимаю, что вот эта дурында сейчас мне за все и заплатит. За все, что я давеча потерял. Пусть в том не ее вина, но это уже детали.
      – Понятно! – говорю, поднимаясь с кровати и нашаривая одежду. – Ты хочешь со мной побеседовать. Пообщаться, значит. Ну тогда двигай на кухню, чичас я к тебе приду.
      С крайне недовольным видом Мариша покидает спальню, а я начинаю быстренько одеваться. В этот момент просыпается Франси и спрашивает, куда я намылился.
      – Лежи, бэби! – бросаю, выходя из спальни. – Есть дело на пять минут, а потом мы с тобой испаримся.
      – Что это с дверью? – причаливает ко мне Мариша, едва я вхожу на кухню. Причем таким роскошно-хозяйским голосом, как будто эта хата не Мурзика, а ее. Верняк, она так и считала, имея серьезные виды на своего мальчишечку.
      – Это Саша намедни упал на нее с печали, и она малость скукожилась. Вопросы еще есть?
      – Нет, мне и так все ясно. Это, конечно, твоя затея?
      – Какая?
      – Устроить здесь блядство!
      – Самой собой и, естественно, без тебя. Ты бы здесь хило смотрелась. Как балалайка в храме!
      – Заткнись! – срывается шмара Мурзика, чем сразу же мне мастит. Она прямо сама залетает в эндшпиль. Вот от Елены я выслушивал это словечко не только спокойно, но и с некоторым удовольствием. Но принимать его от глупой арбатской путаны – все равно, что себя опустить.
      – Глохни, курва! – стремительным движением я хватаю ее за руку и припечатываю к углу, чем сразу привожу в чувство. – Глохни и слушай, соска! Тебя трахали за четвертак. И ты! открываешь свое хайло на того, кто выволок тебя из грязи и вывел в люди. По крайней мере, в одного человека – в Мурзика! Сейчас я тебя удавлю, паскуда…
      – Ладно, успокойся… Что я такого сказала?! – пищит Мариша, замечательно растерявшись.
      – Успокоюсь. Вот трахну тебя, и сразу же успокоюсь. Нет, трахать тебя я не буду, это – не царский промысел. Ты просто сделаешь мне минеточку.
      – У тебя, что, крыша поехала?! – от возмущения она даже смелеет.
      – Хорош базарить, давай, становись на коленочки и делай то единственное, что ты, вообще, умеешь делать.
      – Сволочь! – выдыхает Мариша в бешенстве. Даже ей это кажется беспределом – вафлиться под носом у своего жениха, и при том не с ним.
      – За «сволочь» разберемся потом, а пока начинай, мочалка, мне уже невтерпеж.
      – Сдохну, не буду!
      – Да ну!
      – Я все расскажу Саше!
      – Давай, рассказывай. Я и сам ему расскажу. Про все! И про Анзорика с Гогой. И про Гогу с Анзориком! Ты, надеюсь, еще не забыла, как они шерстили тебя в два ствола. Да нет, я просто им позвоню, и они примчатся сюда этак минут через двадцать, если узнают, что шалава Мариша выходит замуж. Такие они ребятишки, и хобби у них такое – любить выходящих замуж, как, впрочем, и у меня. Мы и Александру предложим слегка поучаствовать, и хотя подходящих местечек у тебя только три, ему тоже найдется работка. Твой женишок нам подержит свечку. Ну что, этого ты хочешь?
      – Хорошо, но только не здесь! – ломается Мариша, понимая, что с меня вполне станется заварить эту кашу, после чего ей Мурзилу не видать, как своих ушей.
      – Не годится, вафелька. Именно здесь и сейчас. Так я хочу и, значит, так оно будет.
      Какое-то время она умоляет меня смилостивиться и позволить ей сделать это в любом другом, угодном мне месте, но только не в Сашиной кухне. Однако, тщетно. Я еще раз вспоминаю Анзорика с Гогой, и она, окончательно уступив, опускается на коленочки и начинает творить то, в чем действительно имеет высочайшую квалификацию. Сначала зло и угрюмо, а потом, постепенно войдя в кайф, с присущей ей самоотдачей. Впрочем, по-другому и быть не могло – соска и в Африке соска.
      В самом разгаре кормежки меня огорашивает Франсуаза, неожиданно вылупившаяся на кухне.
      – Это чем вы здесь занимаетесь! – восклицает она, уставившись широко раскрытыми глазами на меня с Маришей. На этот перл я отвечаю ей соответственно:
      – Переводим с хинди Демьяна Бедного. Если хочется, подключайся.
      Но Франси как будто не слышит, продолжая зачарованно нас созерцать. Это вносит в ситуацию особую прелесть, и я слегка разворачиваюсь, дабы видеть малышку Франси.
      – Дай сигарету! – просит Мариша подчеркнуто дружеским голосом, когда уже все кончается.
      Это ход. Таким макаром она хочет перевести происшедшее в иную плоскость. Дескать, ничего особого и не случилось, ведь мы с ней вроде приятели, а повафлиться с приятелем – плевое дело. Я, конечно, иду ей навстречу, и мы, о чем-то чирикая, закуриваем по сигарете.
      – Я надеюсь, что ты ему не расскажешь, – роняет она после нескольких нейтральных фраз.
      – Расслабься, бэби! Он никогда ничего не узнает, – заверяю Маришу, удивившую меня до крайности своей простотой и невежеством по части моей особы. Затем я хватаю Франси, прямо как манекен, и мы, наконец, покидаем этот «злополучный» дом.

      (Кому-то может показаться, что то, как я поступил с Маришей – со шмарой своего дружбана – подло и отвратительно. Но это не так, ибо Мурзик мне не был другом в моем понимании этого слова и я никогда не держал его за мужчину. Ни при каких обстоятельствах в доме нормального кореша я не притронусь к его половине, я даже о ней не подумаю. Это во мне железно. Правда, нужно заметить, что в домах настоящих мужчин обитают другие женщины – этакие недотроги, охмурить которых почти невозможно. Но я и впрямь никогда не испытывал это «почти»).

      – И куда мы едем? – интересуется Франси, оказавшись в моем жигуленке.
      – В Попенгаген через Вроттердам! – объявляю торжественно, врубая двигатель.
      – Куда-куда?
      – К тебе, мадонна! А куда же еще нам деться в этом совершенно безлюдном мире? Мы поедем к тебе и будем растапливать Антарктиду.
      Попенгаген оказывается в районе Медведкова, по пути в который мы заезжаем в универсам и набираем всяческой снеди, ибо я знаю заранее, что в домах у женщин, подобных Франси, можно запросто сдохнуть с голоду. Заодно со жратвой прикупаю и пару бутылок шампанского – наилучшего топлива для сеансов интимной близости.
      Франси обитает в стандартной однокомнатной квартире, довольно просторной, но обшарпанной донельзя. На стенах – репродукции совершенно немыслимой живописи, ибо даже у сюра должен быть свой предел. Кровать заменяют разложенные на полу матрасы, что, впрочем, меня устраивает, ибо пол – самый лучший станок на свете.
      Едва мы оказываемся в ее халупе, как начинается трах по самой полной программе. Этакий Блядоход – пожалуй, единственное, что способно меня отвлечь от мыслей о сероглазой. Хотя бы на время, хотя бы на пару деньков. Так что мадам Франсуаза оказывается ужасно кстати, и я решаю использовать ее на всю катушку. Но должен признаться, что с этой девочкой я пролетаю, ибо уже после третьей ходки начинаю выпадать в осадок. Четвертая проходит с большим напрягом, ну, а на пятой я вовсе ломаюсь и объявляю ей «Не могу!», вспоминая кого-то из древних, попавших в самое яблочко: «Как печально животное после коитуса!». Так я в конце истощился, да и как же не истощиться, если каждая ходка длится минут по тридцать, с присущей мне обстоятельностью. Вот кролики способны на шесть, семь и больше заездов, точнее, коротких пробежек по типу фальстарта, отчего их мамзели с годами ожесточаются. И чем чаще они пыхтят, тем плачевнее результат. Так что дело здесь только в качестве, и, к примеру, большинство моих женщин вполне обходилось двумя ударами, а многим из них и одного было в самый раз. Но к Франси сие не относится. Это не женщина – это какое-то членохранилище, членопристанище и членовместилище. Особенно в первый день. В последующие двое суток она малость остепенилась, и к ней вернулась способность не только стонать и охать, но и выстраивать фразы, порой весьма занимательные. А вечером третьего дня, она и вообще меня удивляет, в тот самый момент, когда после очередного заезда мы молча дымим сигаретками и думаем о своем. Я, собственно, не столько думаю, сколько пытаюсь отогнать свои мысли от серого и золотого. И, конечно, не очень успешно.
      – Это некрасиво, Рюма! – замечает Франси с обиженной рожицей.
      – Что именно? – интересуюсь я.
      – Ты все время думаешь только о ней!
      – Не понял?!
      – Ты все прекрасно понял!
      – Вот тебе крест – не понял!
      – Ты все время думаешь об этой крале!
      – Какой крале? – я начинаю злиться, ибо это словечко никак не подходит Елене.
      – Сам знаешь!
      – Послушай, бэби, у меня не то настроение, чтобы разгадывать твои шарады. Кого конкретно ты имеешь в виду?
      – Эту стерву!
      – А-а-а! Так ты о Марише… Надо же, такое придумать – чтобы Эр Рюмашевский опечалился из-за этой курицы.
      – А ты что, опечалился? – ехидно уточняет Франси.
      – Кто тебе это сказал?
      – Ты сам. Вот только что.
      – Это я так образно выразился. Нельзя все понимать дословно, я просто хотел сказать, что Мариша совсем не та…
      – Конечно, не та! – обрывает Франсеночек, все больше меня запутывая.
      – Все, хватит! И так тошно… – последнее выскакивает само собой, и мне уже не отвертеться.
      – Вот видишь! – чирикает Франси, доводя меня аж до бешенства.
      – Что «видишь»?! Я, между прочим, здесь, а не где-нибудь там, и это – единственное, что я вижу. Ясно?!
      – Да-а-а! Здорово она тебя зацепила!
      – Ха-ха!
      – Вот тебе и «ха-ха».
      – Да неужели?
      – Я только одного не могу понять – что это ты в ней нашел? – Вопрос очень глупый и очень женский, что, впрочем, одно и то же.
      – А ничего! Да и что там можно найти?! – решаю я резко изменить тактику, понимая, что конспирация провалилась. – Этих Елен на Руси немерено и у каждой десятой – серые глаза, а у каждой пятой – золотые волосы. А серое и золото – всего лишь химия, определенный состав молекул и более ничего. Кто этого не понимает, то будет вечно несчастлив. А я, дорогуша, – счастливейший из счастливых! И никто, слышишь, никто! меня не изменит…
      – Вот видишь!
      – О, мама мия!!!
      – Ладно, Рюма, не злись… Я все понимаю…
      – Ну что, что ты понимаешь, дрянь маленькая?! – я, кажется, слегка залетаю в истерику.
      – Что этих Елен на Руси немерено.
      – Закройся, Франси!
      – И что это – всего лишь химия.
      – Сейчас ты у меня схлопочешь!
      – И что ты – счастливейший из счастливых.
      – Нет, ты точно у меня схлопочешь!
      – Эх, Рюма, эта женщина тебя погубит! – совершенно серьезно заявляет Франси и каким-то другим голосом.
      – Та-а-к! – начинаю, слегка растерявшись. – Значит, ты еще и гадалка. Ясновидица хренова. Может, тебе и зеркальце позолотить?!
      – Не нужно. Это и так очевидно, – зло отвечает Франси, вызывая во мне желание немедленно ее придушить.
      – Ну все, приехали! Ты сама напросилась, крысеночек… – объявляю я этой занозе и, мгновенно уложив ее пузом вниз, начинаю лупить по заднице. От злости и боли Франси визжит, как резаная, но это на меня не действует. Экзекуция длится дотоле, пока ее попка не доводится до той кондиции, когда от нее уже можно прикуривать, что я и делаю, но, правда, при помощи спичек.
      Какое-то время малышка усиленно дуется и даже не разговаривает. Сперва это забавляет, но потом мне становится скучно и я начинаю ее размораживать:
      – Замяли, девочка… Вот мне в голову пришла одна комбинашка и мы ее сейчас опробуем.
      – Не хо-чу! – чукает Франси, продолжая дуться.
      – Напрасно. Такого ты еще не видела.
      – Не хо-чу! – повторяет она еще более четко.
      – Надо же! – удивляюсь я. – Ты! и не хочешь. Ладно, живи с «не хо-чу!».
      Я спокойно от нее отдаляюсь, зная прекрасно, что весь этот блеф продержится не слишком долго. Так оно и выходит – минут через пять Франсуаза поднимается на ноги и, остановившись рядом со мной, нагибается за чем-то совершенно ненужным, выставляя на обозрение свое ягодное местечко. А большего мне и не надо – я тут же встаю, и моя ладошка оказывается там, где ей и полагается быть всю жизнь… А вы, кстати, когда-нибудь кормили лошадь с руки? Если нет, попробуйте, причем для этого можно вполне обойтись без лошади. Надо просто приложить ладонь к какой-нибудь теплой девочке, разумеется, снизу и, разумеется, в нужном месте. Предполагается, что малышка стоит и что ножки у нее раздвинуты…
      После кормления лошади, следуют скачки. С препятствиями и барьерами – до полного изнеможения.
      Ну, а следующий день оказывается последним. Я начинаю испытывать кризис жанра и понимаю, что пора исчезнуть. И, желательно, без объяснений.
      – Франси! – обращаюсь к ней очень хорошим голосом, дабы она ничего не учуяла. – Вот тебе бабки, гони в гастроном и купи нам хавчик. В темпе!
      Как только она испаряется, я нахожу бумагу и ручку и оставляю для нее автограф: «Прощай, Франси. Они опять начались. Встретимся через век. Эр!»
      Затем, не мешкая, покидаю хату и отчаливаю навсегда. От этой… Ну, скажем, равнины, а скорее, опушки, усыпанной одуванчиками и, может, еще васильками. А больше там ничего и не было…