Дома первым же делом становлюсь под душ, дабы «стряхнуть» с себя Франсуазу и малость уравновеситься. Потом падаю в люлю и засыпаю часов на пятнадцать, наполненных очень спокойными снами без какой-либо аморальщины. В результате, просыпаюсь в полдень и уже в совершенно иной кондиции, вполне подходящей для возвращения Арарата, пардон, Елены, ибо и мысли не мог допустить, что все это так и закончится.
      Начинаю вспоминать случившееся, и когда дохожу до «Будь же ты проклят, гад!», становится нехорошо. Неуютно как-то.
      «Рюма, ты – идиот! – замечаю себе совершенно искренне. – Ты – полный кретин! Самой высокой пробы. Здесь даже не пляшут четыре девятки, здесь те самые сто процентов, что в природе не существуют. Но ты существуешь, и, значит, это не миф. Тебя нельзя убивать – тебя надо раскручивать с пользой для человечества. Например, поместить в музей, повесить табличку: «Кретин» и поставить три восклицательных знака, дабы люди знали доподлинно, что означает сиё словечко.
      В таком духе я еще долго наезжаю на Эр, испоганившего такую картиночку. При этом мучительно ищу выход, который всегда существует, вот только не всегда находится, по крайней мере, с разгона. В результате, становится ясно, что прежде чем действовать, нужна информация – реакция мисс Елены на одного нехорошего мистера для определения степени тяжести сложившейся на доске позиции. Короче, надо звонить, а там уже, как бог захочет.
      Сначала звякаю Мурзику и узнаю телефон Елены. А дальше уже не спешу, мне как-то не сильно торопится. Я даже замечаю, что маленько нервничаю. Этакий легкий, не свойственный мне, мандраж. Пока менжуюсь, мне вспоминается любимая фраза тестя – ныне покойного Сергея Ивановича – человека, уважаемого мною до крайности, что для меня очень редкий случай. За мощный интеллект, за путь, что выдала ему судьбинушка, и за трагическую незавершенность чего-то самого главного. Так вот, мой тесть любил поговаривать: «Отнять у нищего кусочек хлеба! Нет, Будда, ты не прав!» Меня даже заклинивает на этой фразе, хотя Елена не кусочек хлеба, ну и я вроде не на паперти.
      Отстегнувшись от Будды, выстраиваю несколько вступительных фраз и, наконец, набираю номер. Сероглазая дома, что приходится очень кстати, так как настраиваться по второму разу мне, естественно, не с руки. Как только она отвечает, я начинаю журчать на огромной скорости:
      – Привет, Елена! Ты только не вешай трубочку, это всегда успеется. Дай мне сначала все объяснить. Просто…
      На этом связь обрывается и похоже, с треском, но меня это не останавливает. Я тут же звоню по новой, и после серии длинных гудков она все-таки отвечает.
      – Послушай, женщина! – начинаю опять на скорости. – Нельзя быть такой злопамятной. А если и впрямь тебе так обидно, то скажи мне что-нибудь гадкое. Скажи, и тебе полегчает. Если хочешь, скажи дважды, а еще лучше, устрой Бомбей, в смысле, большой разгон. И я не обижусь, я буду молча стоять и слушать, и даже иногда поддакивать. Вот только не надо все время молчать…
      Я начинаю слегка пробуксовывать, ибо невозможно разговаривать только с трубкой. Это не то, что кормить лошадей с руки – это очень другой жанр. И, вообще, мне трудно работать, когда человечество не откликается. Понимая, что ничего путного мне не придумается, я решаю ее прихлопнуть:
      – Ладно! Хочешь молчать, молчи… Но тогда скажу я. Скажу тебе самое главное. С этим я пришел. С этим я и…
      Завершить она не дает, однако, в целом, дебют не хилый, хотя бы потому, что по второму заходу мне удалось продержаться не меньше минуты. Ну, а повторное поднятие трубки, когда она уже знала, кто ей звонит, это… Пожалуй, лишняя пешка, или, как минимум, лишний темп. Остается ее расчирикать, и, значит, нужна встреча на ее собственной территории, ибо ясно, как дважды два, что на рандеву она не подпишется. Расчирикав, я ее растоплю, а, растопив, дотащу до люли. А дальше, как в песне – «Наш паровоз, вперед лети! В коммуне остановка!». Коммуна, конечно же, в небе для ненормальных. Ну, а где же ей еще быть, бедняжке?!
      Стало быть, нужен адрес. Его, конечно, можно изъять у Мурзика, но мне это не годится. Не наш пилотаж, не высший. И, значит, адресок она должна вручить сама, да на блюдечке с окантовочкой. Вот и все, что нужно придумать.
      После трех сигарет я останавливаюсь на Шпицбергене. Но это не просто остров, где злые пингвины, пардон, шахтеры, пашут с утра и до вечера. Это – одна из моих козырных, припрятанных в рукаве еще со времен студенчества.
      Впервые я использовал Берген, когда мне стукнуло девятнадцать и всем моим близким как-то очень синхронно разонравился мой образ жизни. Скооперировавшись, они решили на меня наехать и, в результате, налетели на джокера. Как это было? Элементарно. Когда их наезды стали особенно нестерпимы, я, приняв покаянный вид и выразив согласие на изменение образа жизни, торжественно объявил о своем решении бросить мехмат и отправиться на Шпицберген. И загнать себя в шахту, и работать в поте лица, да на благо роскошной родины. Я даже сказал им, что уже подписал вербовку, и очень скоро получу подъемные. Конечно, сразу они не поверили – уж слишком далек мой образ от всего полярного, и слишком я у них не ассоциировался с какой-либо тяжелой работой, а, тем паче, в шахте. Не мешкая, я начинаю действовать – имитировать хождение по разным ведомствам, куда-то звонить, с кем-то переговариваться. Слово «Шпицберген» звучит по сто раз на дню во всех возможных тональностях. Пенелопа, навострив ушки, ежедневно докладывает моей маман, и все они потихонечку напрягаются. Ну, а решающий перелом наступает тогда, когда к своей постановке я подключаю Вадима – в те времена моего корешочка. Я его прямо захлестываю этим Шпицем, да так романтично, что уже через пару-тройку сеансов этот не самый проницательный малый готов хоть завтра бросить свой институтишко и помчаться со мной на божественный остров, где платят большие лавэ, а облака – исключительно серебристые. Вот такого чудесного хлопчика я выбрал в качестве декорации и мой выбор не был случайным, так как предки Вадюши, будучи знакомы с моими, естественно, с ними делятся, не забывая при этом всячески подчеркнуть, что кабы не я, то их тихий, спокойный сыночек никогда не решился бы на такое сальто. Моих это потрясает, и они сразу начинают верить, что я действительно намылился на этот проклятый Берген. И тут начинается нечто. Мамаша мне звонит чуть ли не ежечасно и каждый раз, начиная с истерик, сбивается на вымогательство, умоляя меня не ехать. Пенелопа рыдает в тряпочку, и даже батя, которому все до фени, начинает скрипеть зубами, и я это ясно слышу, несмотря на большую дистанцию, отделяющую меня от его обители. Долго они трепыхались, заклиная меня образумиться, а между делом и угрожая, что особенно забавляло. Ну, а я… А что я?! Я, разумеется, уступаю, однако, не сразу. Сразу нельзя – здесь тоже важен момент подачи, и когда он, наконец, наступает, я иду им навстречу, решив не губить свою жизнь на Бергене. И, конечно, не ради себя, о себе, как вы поняли, я не думаю. Я просто не могу разбить сердце матери, не могу убить Пенелопу и не могу ошарашить батю, который никогда не смирился бы с тем, что его единственный отпрыск стал первым из всего нашего ненапряженного рода, добровольно полезшим в шахту. И недобровольцев у нас тоже не было. Так или иначе, но я уступаю, и они, страшно возрадовавшись, отлезают от меня навсегда. Даже мой образ жизни им вдруг становится симпатичен.
      Но со Шпицбергеном случались и просто смешные истории, как однажды в Подольске, где я крутил небольшой романчик с одной тамошней курочкой, отзывавшейся на Светлану. У этой Светланы было три несомненных достоинства. Во-первых, она готовила потрясающие пельмени, а для меня – специально без лука, который я на дух не выношу. А это совсем не просто – лепить пельмешки без лука, да так, чтобы они были еще и съедобными. Второе – избушка у этой мадам отличалась прелестной узостью и классическим подогревом, причем, во все времена гада. Пардон, года. Какой-нибудь несмышленный малый, попади он на Светика, верняк бы, решил, что она еще девочка. Короче, «мышиный глаз». Однако, главным достоинством моей подружки был ее аналитический ум. Но это не моя – это ее собственная оценка.
      «А вы знаете, у меня от рождения аналитический ум!» – объявила Светлана, едва мы с ней познакомились, чем потрясла меня до основания. Как марксизм.
      Пересекались мы с ней не часто, но контакты были стремительно бурными и, как правило, с пельменями. Потом она мне надоела, и я решил от нее отстегнуться. Но не пошло, а элегантно, с каким-нибудь милым фортельчиком. И в дело снова пошел Шпицберген.
      В нашу последнюю встречу я прилетаю к ней жутко расстроенный, с рассказом о том, как на каком-то катране (она считала меня каталой) я проигрался под ноль, да еще и по уши залез в долги, оплатить которые просто не в состоянии, разве что, только кровью. В процессе моей горькой исповеди она неоднократно впадает в транс от мысли о том, что эти проклятые блатные могут со мной сотворить. Я даже даю ей понять, что искать меня станут везде, в том числе и в Подольске, чем окончательно ее закошмариваю. Окинув взглядом квартиру, она начинает интересоваться размером просаженной суммы, вероятно, решив мне помочь. Но в этой хате продать было нечего, не считая всяческой мелочовки. Даже если саму Светлану я бы выставил на какой-нибудь аукцион, то и это меня не спасло бы, ибо лишняя двадцатка фунтов – а больше бы за нее не дали – ничего бы не изменила. Чтобы она не слишком оглядывалась на предметы, я называю цифру, приводящую ее в тихий ужас.
      – Как можно проиграть так много?! – волнуется это чудо.
      – Можно, и очень легко, – отвечаю, тяжко вздыхая. – Я проигрывал и большие бабки, но после всегда отыгрывался. А теперь просто нечем, и выход у меня один – исчезнуть. Вот такие дела, Светланчик!
      А дальше всплывает Шпицберген – единственное место во всей вселенной, где злые урки меня не достанут. И она, конечно, в него поверила. Ну, а я попросил ее не раскалываться, если вдруг эти гады зайдут к ней в гости и станут ее пытать, на что она клятвенно меня заверила, что никому ничего не скажет, даже если ее четвертуют. Прямо так и сказала с присущей ей откровенностью.
      После мы с ней прощались, стоя печально в проеме подольских дверей. И она, как обычно, очень долго на мне висела и очень мило просила, чтобы я ей писал. Разумеется, со Шпицбергена, и я, разумеется, обещал, живо представив, как ползу в этой гнусной шахте с таким же гнусным фонариком, и пока другие шахтеры отбивают уголь, я на этих обломках высекаю хорошие буковки (как Маштоц на краю вечности), из коих и сослагается послание мадам Светлане. И как потом эти угольные пласты отправляются в город Подольск наложенным платежом, и как она их читает, облипаясь угольной пылью… На этом мы с ней и расстались.
      Вот что такое Шпицберген, и чем я решил слегка придавить сероглазую, дабы выбить из нее адресок.
      Выждав несколько томительных дней (в соответствии со сценарием), я отчаливаю во Владимир, откуда и собираюсь торпедировать сероглазую. Конечно, можно было соорудить это все в Москве, но мне нужна была трасса на скорости в сто шестьдесят для вхождения в требуемую кондицию.
      Во Владимире, отыскав главпочтамт, подгребаю к одной миловидной телефонисточке, показавшейся мне среди прочих курочек наиболее подходящей, и начинаю ее подкадривать, интересуясь по ходу местонахождением в городе увеселительных заведений и прочих целебных пунктов. При этом наглядно поигрываю ключиками от машинки, дабы она четко усвоила, что мальчик набит капустой.
      Время – полдень, затишье в самом разгаре, и нам почти никто не мешает. Другая телефонистка – какая-то толстая тетя, сидящая в правом окне, – так активно старается нас подслушать, что едва не ломает шею. И это понятно – полдень, затишье, смертельная скука и старый-старый Владимир, окаменевший в своей отрешенности.
      – Все, Ритончик, заметано, – перехожу я к сути, когда мы уже вроде закорешились. – К шести я подваливаю и мы займемся с тобой освоением старины, ну и чем-нибудь более привлекательным. А пока у меня к тебе – просьба. В общем-то, – пустячок.
      Ритончик стремительно настораживается, уразумев, что именно из-за этого я к ней и пристегнулся.
      – Это действительно пустячок, – поясняю небрежным голосом. – Ты просто соединишь меня с московским номером, да таким макаром, как будто звоню я из Мурманска. «Вас вызывает Мурманск» – вот и все, что ты скажешь. Ладушки? – завершаю с улыбкой и глубокопроникающим взглядом.
      Уяснив, что просьба и вправду – сущий пустяк и без всяких для нее последствий, девочка соглашается.
      – Ты прелесть, солнышко! – объявляю я ей на радостях. Ты даже лучше, чем мне казалось вчера.
      – Вчера?! – квакает солнышко обескураженно.
      – Это такой у меня пароль. Вчера, означает сегодня, сегодня – завтра, а завтра – никогда. В сущности, так и есть, но не все это понимают. Ну, ладно, вот тебе номер, действуй!
      И Ритончик начинает действовать, в результате чего через пару минут меня приглашают в кабину, которая, как и условлено, находится в Мурманске. Определившись с дебютом, начинаю плавно навешивать:
      – Здравствуй, Елена… – Именно «здравствуй» и никаких приветов. Принципиально другой ритм и другая форма давления. – Я звоню тебе не из Москвы, поэтому, пожалуйста, не вешай трубку. Сейчас я в Мурманске, но это на несколько дней. Потом отваливаю на Шпицберген. Но ты здесь совсем ни при чем – это давно наметилось и изменить уже невозможно. Просто не хотел тебе говорить и не хотел продолжать то, что не имеет будущего. Потому все так и случилось… Есть очень многое, чего ты не знаешь и что я не смогу объяснить отсюда, по телефону. Дай мне свой адрес, и я отправлю письмо, в котором все тебе расскажу. И ты поймешь… Заметь, Елена, я ведь твои координаты мог спокойно узнать у Саши, но это не мой стиль. И я никогда тебе не напишу без твоего разрешения. Потому и прошу, я очень тебя прошу, поведай свой адрес, солнышко… – «солнышко» вылетает случайно, едва не сломав ритм.
      – Разве это так много, Елена?! – мой голос само отчаяние. – Это почти ничего, а ты продолжаешь молчать. Тебе жалко такой вот малости. Разве так можно, женщина… – я делаю паузу и вставляю то, что так любил говорить мой тесть:
      – Отнять у нищего кусочек хлеба! Нет Будда, ты не прав!
      Елена молчит, и я начинаю слегка раздражаться от этой ее железной непробиваемости:
      – Лады, сероглазая! Теперь все ясно, и, значит, нам остается проститься… Но я всегда о тебе буду помнить только хорошее. Оно ведь было у нас, Елена…
      На этом я останавливаюсь, потому как говорить уже нечего. Надо просто повесить трубку или сделать паузу. Я выбираю второе, и начинается игра на нервах на протяжении нескольких очень тягучих мгновений, в конце которых она ломается. У нее просто не хватает воздуха, потому что ей трудно представить, что вот сейчас я «прервусь», и она уже никогда меня не услышит, чего, конечно бы, не случилось. И даже если бы я и повесил трубку, то просто проиграл бы раунд. Всего лишь раунд, не больше. Но этого она не знает и потому, не выдержав, наконец «вскрывается».
      – И ты что действительно в Мурманске?
      – Ну, а где же еще?! – отвечаю, резко возрадовавшись. – Если б ты знала, как здесь уныло. Тишина и одни пингвины. Пингвины, конечно, шутка, но тоска здесь действительно невыносимая, какая-то слишком полярная. А если б ты видела место, откуда я сейчас звоню. У них это называется телеграфом. На самом деле – тухлый сараишко с одной обшарпанной будкой и единственной телефонисткой. Бабушкой лет под сто и, кажется, с бородой. Прямо, как в повестях Белкина – натуральный станционный смотритель.
      В этот момент я понимаю, что меня занесло в чрезвычайно опасную сторону, так как Ритончик, верняк, нас прослушивает и от «бабушки с бородой» может так сильно расстроиться, что врезаться в разговорчик и популярно объяснить сероглазой, из какого конкретно Мурманска я это все чирикаю. Осознав промашку, я тут же откатываюсь от смотрителя в более спокойную и нужную сторону:
      – …Впрочем, это уже детали. Но ты обещала дать мне свой адрес, и я жду его с нетерпением.
      – Та-а-к! Значит, я тебе что-то уже обещала! – Ее голос свидетельствует о том, что она уже подключилась. И, стало быть, лопухнулась, ибо остальное вопрос лишь времени.
      – Елена! – произношу я «упавшим» голосом. – Я очень устал. Я действительно очень устал, и здесь действительно очень тяжко…
      – Ну хорошо, записывай, – вздыхает она после паузы, вложив в свой голос максимум снисхождения.
      Я записываю адрес, после чего мы еще немного чирикаем, а затем, дабы не врезаться в кризис жанра, иду на посадку:
      – Ну что ж, Елена, пора нам уже прощаться. Скажи напоследок что-нибудь знойное. Что говорят человеку, которого… Ну, не то, что любили, но все-таки что-то чувствовали. Скажи, мадонна, и мне полегчает на весь Мурманск…
      – Чудесно! Вот теперь я точно воскрес! – заканчиваю вместо нее. – Это именно то, что я хотел услышать. С этим я пришел, с этим я и уйду!
      Последние две фразы, так ненавистные сероглазой, я выдаю на огромной скорости и тут же вешаю трубку с чувством глубокого удовлетворения. Я все же вставил ей этот пистон, от которого, верняк, ее сейчас зашкаливает. Впрочем, по делу – не стоило так долго брыкаться.
      Довольный, как апельсин, я выплываю из Мурманска, бросаю Ритончику свое мерси и направляюсь к выходу. Однако, не дохожу, врубившись, что так не прощаются, когда обещают вернуться к шести, и что Ритончику не составит труда по новой «набрать» сероглазую и вложить меня на корню. Такой расклад не годится, и, значит, следует ее осчастливить. Ну, а способ здесь только один – остаться. Во глубине древнерусского зодчества, хотя бы на одну ночь. А, собственно, почему нет? Ведь сказано же в мудрой книжице: «Всему свое время. Время любить Елену. Время шерстить Владимир». Так оно там и начертано, не верите, прочитайте.
      – Слушай, Ритончик, – спрашиваю, как бы вспомнив, – а в какую мне лучше гостиницу?
      – А тебе что, обязательно нужно в гостиницу? – Мне нравятся простые женщины – есть в них что-то библейское.
      – В принципе, нет, – отвечаю весело, и мы действительно обходимся без отельчика.
      А поздно ночью, когда мы уже трижды сблизились, она все-же призналась, что подслушала тот разговорчик и что я – очень большая свинья, раз позволил назвать ее бабушкой с бородой да еще станционным смотрителем. Потом она и вовсе меня поразила, спросив между делом, что это за писатель – Белкин.
      – Вообще-то, он – Мышкин, а Белкин – его псевдоним, – реагирую немедленно на этот чудесный перл. – Писатель ништяк, но грустный, и на редкость не современный.
      – Понятно! – чеканит девочка, почуяв какой-то подвох и, как следствие, леденеет. Да на целых четыре минуты, на исходе которых я говорю ей что-то приятное, отчего она сразу оттаивает и на этом мы с ней засыпаем. Ну, а утром, почистив перышки, я очень аккуратно от нее отстегиваюсь и в наилучшей кондиции устремляюсь на Белокаменную.