"LICO", МОНРЕАЛЬ, 2005




ХЛЕБНИКОВ



Зело я зило зенгези оюн
в озере зиро зарей верескуя
к нам возвращалась из дальних чужбин
золотоглазая нежная туя

Золотокрылая вечная боль
солью осела по всея руссия
пав на колени в холодной пустыне
о невозможном устало просил я

Дай мне о майо любови в любви
дай мне очнуться от смерти и снова
необратимо забьется в груди
олебединно упругое слово






 
МАЯКОВСКИЙ


Не только рифма с чугунных губ,
а что-то большое – это 
еще одиночества белый куб,
сложенный из рассветов







ЕСЕНИН


Шел по земле, одетый
в небо, держа как птицу
сердце свое в руках







БЛОК


Обессиленный Абиссинией
выпив соснами небо синее…
О как хочется белым инеем
умереть на твоем окне






 
ПАСТЕРНАК


О эта лужность лиц
О эта птичность мира
Улиточность пространств
Бездомность бытия







ХОДАСЕВИЧ


Ребристо-серебристый
зернисто-каменистый
грядущий длинным свистом
рассвет в глазах
змеи







ГУМИЛЕВ


Кормящий небо нежными цветами
беглец 
скиталец
бонза
вековой







ВОЛОШИН


О как печальны краски Перехода







СЕВЕРЯНИН


Это утро подкидышем льнет к водосточной трубе
Это где-то поблизости рыщет серебряно зимнее
Это женщина в белом роняя тяжелые линии
смотрит долго и длинно в открытое настежь окно







ХАРМС


Он так любилус этот человекус,
полупапирус, полуполимерус
бродить дождями как осенний вирус
и словно блинус осторожно пере-
вернув ногой какую-нибудь лужу
склоняться к ней и замирая слушать
как умирает нежная волна…
Он так хотел свое земное я
согнав с лица, вогнать в далекий небус
и осознать косинус бытия







ГУРО


Нагой цветок от мира прикрывался
зеленым пухом будущих времен







БАЛЬМОНТ


Пока в огнище ищет душу глина
под теплым солнцем нежится кувшин







АНДРЕЙ БЕЛЫЙ


Жемчуя же жумчит жеманный жемчуг
холодным солнцем на житую жесть







САША ЧЕРНЫЙ


Спать ложимся с прекрасными дамами,
просыпаемся с килограммами







ГИППИУС


Цветочный звук улиточного рая
творящий солнце в черном хрустале 



 
ЗАБОЛОЦКИЙ


Я увидел во сне
все что было утрачено мною
Я проснулся а рядом
лежало холодное море







КИРСАНОВ


Усопший проснулся на белом снегу
в сообществе раньше усопших
усопший от страха согнулся в дугу
и канул в окружности общей







ВИНОКУРОВ


Малое малым
в большое стучит
ловит ночное
оконная рама
женщина плачет
мужчина молчит
это ведь осень
гиппопотама







ЕВТУШЕНКО


Он ударил цветок и заплакал
от тоски запредельной, а люди
подходили к нему и смеялись
лепестками убитых цветов







БРОДСКИЙ


Пальма в снегу
Канарейка в тумане
Ветер в пустыне
Псалтырь на ветру







АХМАДУЛИНА


На голом нерве голосом повиснув
дитя порока, девочка змея
лирически настроенные числа
роняет эхом в книгу бытия







РУБЦОВ


Ночь, на твоих
холодных губах
розовый всплеск
медузы,
и воздух вокруг,
свернувшийся в круг,
превращается вдруг
в узы

Пора уходить – 
но кто ты, скажи,
подруга, жена,
дочь…– 
в багровый туман,
в осеннюю мглу,
в холодную ночь
прочь

Ушел я. Луна
мерцала мне вслед,
и был я широк,
светел,
ведь мать моя – даль,
сестра моя – степь,
брат мой – земной 
ветер







БОДЛЕР


Он был не схож ни с этими, ни с теми,
в другом он жил и нес другое время
Так от растений комнатных отличен
особый дух кладбищенской травы






ВИЙОН


Я не поэт и не пиит, я ловчий
Я смерть и слово чую за версту
И не спастись переступившим ночью
в моих полях запретную черту







РЕМБО


Бабочек желтый ливень
ловил он глазами, прижавшись
к окнам далеких стран







ЭЛЮАР


Сумерки
С белых сосен
капает белым в осень
тихопоющий голос
лунного вещества







АПОЛЛИНЕР


Там, за рекой,
за чистой рекой,
за чистой, холодной, зеленой рекой
нечто беззвучно плачет
ореховой скорлупой







ТОКУБОКУ


Всю ночь я стоял и смотрел
как падает в пропасть гора
а утром пошел снег
и я незаметно ушел







САЙГЁ


Уйду я, на голой тропинке,
ведущей в Большое, быть может,
останется след муравья







БАСЁ


Посмотри как века отрываясь от глади озерной
поднимаются в небо парящей над миром дугой
а земные секунды покрытые солнечной пылью
в той же самой воде исчезают одна за другой






РИЦОС


По длинной прихожей рассеянно бродит
туда и обратно осенняя лошадь
а в медленных сумерках белой гостиной
на белой кровати в нирване мышинной
покоится мертвый а рядом на стуле
женщина вяжет чулок






УИТМЕН


На петле
из птичьего свиста
тихо повесился самый последний
самый печальный на свете ветер
в формате осенних листьев